Илья Новак 
Петля Мёбиуса (сборник)

Илья Новак
Петля Мёбиуса

Ризома

Физика не отменяет метафизику.
Станислав Лем

1. Машины иллюзий

Автоматка родила Стигмату от сперматозоида добровольного отца. Никогда не имея сексуальных контактов с женщинами, тот дистанционно зачал младенца по договору со своими работодателями, заключившими междоменное соглашение о ежегодном спонсировании не менее трех детей. До двадцати семи лет Стигмата обитал на побережье Черного моря, в самой южной части Агломерата – провинциальном Диске Зигеля Около Неподвижной Точки. В этом домене профессиональных воспитателей он прошел обучение, нужное всякому, кто хочет сделать карьеру в современном обществе. В зависимости от способностей и рвения вы можете либо постичь необходимый минимум (после чего дорога вам в нижние кварталы вроде Эквипотенциальных Линий или Множества Жюлиа – пристанища устаревших технологий и неудачников), либо занять достойное место среди профессионалов Высотки.
Агломерат, вместивший в себя все сферы человеческой деятельности, раскинулся на сотни километров. Границы между городом и деревней, между урбанистическим и сельским, давно исчезли, продукты дают не земля и скот, пасущийся на лугу, но теплицы, инкубаторы, секвекторы и органические парники. Слишком многое нужно постичь, чтобы стать взрослым в современном обществе с его хаотичным социальным устройством, сверхсложным экономико-политическим ландшафтом и развитой наукой. Почти четверть века на обучение, даже с учетом новейших гипно-методик и нейропрограммирования. После многочисленных экспериментов в хромосомах был создан особый отдел кода, так называемый ДНК-карман, где могли сохраняться и передаваться по наследству некоторые знания, приобретенные за время жизни, – это позволило значительно сократить процесс обучения. От своего анонимного отца Стигмата получил набор умений, позволивший ему выйти в большую жизнь всего через пятнадцать лет учебы.
После практики в южном филиале «Старбайта» он стал нейромистом – экспертом по церебральному программированию. Работодатель никогда специально не афишировал этого, но именно Стигмата разработал утилиту «Универсальное время», столь полезную для коммивояжеров, позволяющую во время долгих перелетов автоматически переключаться на новый часовой пояс и видеть точное время на симпатичных круглых часиках, мигающих в поле зрения. Также Стигмате принадлежала идея программы «Зоофилия», которая давала возможность держать в голове местоположение домашних животных, как биотиков, так и натуральных клонов, до трех особей в обычной версии и до семи – в более дорогом pro-варианте. Программа работала так: если в черепа своих любимцев вы имплантировали соответствующие маячки, то слышали тревожный сигнал, когда они покидали определенную территорию, и могли передавать на их нейропционарии команды, которые заставят зверей вернуться обратно.
Неожиданно этой программой заинтересовалось управление общественного порядка. Оно подписало большой контракт с работодателем Стигматы, который получил приличную премию новейшей породой эконом-клопов и внимание руководства, а через два года перебрался в центральный офис «Старбайта», отстроенный посреди богатого делового района Заряженное Множество Мандельброта.
Агломерат является совокупностью фрактальных государств; основой для такого государства может быть мощное коммерческое предприятие, крупное игровое сообщество или сетевое товарищество. Впрочем, само слово «государство» почти исчезло из языка, образования эти называют доменами. Фрактальный домен обычно не занимает цельную территорию – он состоит из десятков разрозненных участков, связанных через Сеть.
Стигмата, занявший должность ведущего программиста в отделе софта городской топографии, мог не переезжать в район Заряженного Множества, центр «Старбайта», – но посчитал, что для него лучше будет, если он переселится в домен работодателя и станет физически присутствовать на службе, а не только лишь посещать виртуальный офис.
Они делали программы-ориентаторы, интерактивные карты, утилиты для связи со спутниками ГЛОНАС – Глобальной Навигационной Системы – и прочее в том же духе. Стигмата купил мини-геликоптер и поселился в уютном районе Канторово Множество, в паре сотен метров над землей, где арендовал жилую ячейку.
Вскоре из ведущего программиста он стал начальником отдела и переехал в квартал Араболического Бассейна – около тысячи метров над землей, роскошные соты вместо обычной жилой ячейки, лоджия с видом на небо, встроенный гараж для геликоптера, протеиновый бассейн. В этом районе не было преступности; неподалеку от ячейки располагалось полицейское гнездо: стая феминокопов неусыпно следила за порядком в пяти окрестных секторах общественного улья. Появлялись они на свет при помощи своеобразного партеногенеза (то есть, грубо говоря, коп-сержант оплодотворяла саму себя и рожала своих будущих подчиненных, которые взрослели в виртуальных яслях в ускоренном режиме). Обычно стая фемокопов состоит из семи–двенадцати особей, матки-капитана или сержант–матери гнезда, трех ее подручных с дополнительно стимулированным в яслях интеллектом и нескольких рядовых. Всем, включая матку, прививают вирусную дисплазию, которую провоцируют вирусы папиллом, вызывающие разрастание шерстоподобных ворсинок, роговидных наростов, клыков, ногтей и других кератиновых структур. В естественной природной среде у животных иногда встречаются подобные уродства – наберите в Сети соответствующий запрос и сможете увидеть ороговевших кроликов или обросших хитином барсучков. Впрочем, в случае фемокопов уродством это ни в коей мере не воспринималось, ведь наши эстетические воззрения формируются на основе необходимости, а фемокопы нуждались в естественной защите и для них соответствующие наросты были естественны; что естественно – то не безобразно. Каждое гнездо отвечает за свой район Агломерата, в каждом принят свой вариант дисплазии, что-то вроде формы и значков различия. Естественная броня, рога (которые у фемокопов – признаки статуса, доминирования в стае), длинные острые ногти в виде кинжальных клинков и тому подобное.
Иногда Стигмата наблюдал через окно, как фемокопы выстраиваются на утренний развод на площадке перед шлюзом полицейского гнезда, висящего посреди бескрайней стены соседней жилой башни: мощные плечистые фигуры, почти без одежды, зато покрытые хитиновыми наслоениями, с оружием в плечевых гнездах, внушали простым корпоративным гражданам уверенность в завтрашнем дне.

2. Инстаман

Агломерат велик. Некоторые даже считают, что он бесконечен. Хотя последнее конечно же неверно, просто искины-проектировщики завернули его границы лентой Мёбиуса. Чем сложнее организм, тем труднее обеспечивать согласованность работы всех его частей. Это неизбежно ведет к развитию внутренних регуляторных связей – то есть активность генов и функциональных белков будет регулироваться какими-то внутренними факторами, а не напрямую внешними стимулами. Организм как бы замыкается на себя, концентрируется на своем внутреннем состоянии… и становится более уязвимым к изменению внешних обстоятельств. Возникает конфликт между необходимостью поддерживать целостность сложного организма и необходимостью адекватно реагировать на изменения среды. Этот конфликт может быть разрешен несколькими способами, но практически все они требуют дальнейшего усложнения системы. Итог – самоускорение прогресса и самоусложнение Агломерата, когда различные его части живут в разных часовых поясах, и взаимосвязи между ними столь запутаны, что требуются все более изощренные и совершенные навигационные системы, так что обычная гражданская навигация – составление графиков передвижения аэропоездов, такси-геликоптеров, автосоставов подземки и кибер-прыгунов – в конце концов из сугубо прикладной области знаний превращается в искусство, полное творческих взлетов и провалов, где интуитивные прозрения и тонкий эстетический вкус играют не меньшую роль, чем логический анализ и точные алгоритмы вычислений.
Через полтора года после переезда у Стигматы начались проблемы, связанные с активным использованием церебрального софта, в психиатрии именуемые инсталляционной манией. Иногда она перерастала в инсталляционный психоз. Инстаман загружает в свой мозг все новые и новые программы, так или иначе облегчающие человеческую жизнь: бытовые подсказники, словари, универсальные технические руководства, наборы мгновенных советов на все случаи жизни, различные поведенческие библиотеки, экскурсоводы и прочее, и прочее. Они перегружают нейроопционарий, генерируя запутанные взаимосвязи, подкоманды и раздутые до предела базы данных. Емкость человеческого мозга велика, но не безгранична, и даже подключение к черепу биоприставок не спасает – дополнительные мозги создают дополнительное место для записи данных, но никак не помогают разросшемуся нейроопционарию, то есть БОСу – Большой Операционной Системе, прошиваемой в мозг каждого индивидуума в возрасте пятнадцати лет. В отличие от операционок, устанавливаемых на обычные биокомпьютеры, нейроопционную систему вроде «Московии-222» или даже простенького «У-цзина» нельзя снести просто так и поставить другую – она за пару лет прописывается в мозге на таком глубинном уровне, затрагивающем базовые инстинкты и даже коллективное бессознательное с его грозными темными архетипами, что вырезать ее становится крайне трудно. Церебральная софт-хирургия считается одной из самых сложных профессий в современном постобществе, хирургисты зарабатывают громадные деньги.
Если перегруженный мозг инстамана начинает сбоить, могут происходить странные вещи. Стигмата помнил, как у одного из работников соседнего отдела размылись рубежи личности и несчастный больше не мог провести грань между собой и внешним миром, перестал выделять себя из окружающей среды. По слухам, бывший начальник подразделения, которым теперь руководил Стигмата, самоустранился после того, как в результате действия многочисленного нейрософта его либидо смешалось с коллективным представлением о мифическом Нарциссе, результатом чего стала крайне странная сексопатология, в медицине именуемая самокоитусом. Также по Заряженному Множеству Мандельброта ползали слухи про летучих бездумцев  – зомби, чьи личности оказались полностью подавленными, а контроль над телом перешел к БОСу или просто к какой-нибудь особо коварной утилите. Коллеги чуть ли не каждый день рассказывали страшилки про очередного человека – адресную книгу или живого восстановителя потерянных данных.
Мания Стигматы заключалась в том, что он помешался на навигаторах и утилитах точного времени. Так уж получилось, что значительную часть продукции своего отдела сотрудники испытывали на себе, производя последнюю подгонку и предпродажную настройку непосредственно в нейрологическом пространстве собственных мозгов, дополнительно настроенных для эмуляции различных операционных сред. Тем же занимался и начальник отдела, причем, будучи постчеловеком ответственным, он выбирал для себя наиболее сложные, требующие особого внимания программы. Рабочие копии многих из них так и оставались в мозгу, и за пару лет Стигмата стал обладателем изрядного набора обычного гражданского церебрософта, детских мозгулек-программулек, программиц для домохозяек и стареющих дев, а также спецконтейнеров, которые отделу заказывали подрядчики вроде Военного дроид-корпуса или континентальной Службы обязательной коррупции.
И постепенно Стигмата впал в зависимость от своих программ. В некотором роде он стал сверхориентатором и суперконтролером. В каждый момент времени он знал время всех часовых поясов (хотя никакой необходимости для этого у него не было), следил за своим местоположением в пространстве благодаря семи различным навигационным режимам, завязанным на системы спутников и внутригородские службы слежения, а еще при помощи без малого десятка медицинских программ контролировал организм: сердцебиение, кровяное давление на сетчатке глаз, частоту дыхания, состояние печени и надпочечников. Все данные подавались на центральный нейроопционарий и высвечивались перед глазами в виде бесчисленных окошек, меню, полосок. В ментальном пространстве Стигматы царило непрерывное жужжание, попискивание, щелканье и гул вкрадчивых синтезированных голосов. Бывало, что жертвы инсталляционных психозов натыкались на стены и шагали с крыш небоскребов, но он недаром был отличным нейромистом – и, во-первых, инсталлировал себе редкий и дорогой бар «Прямоход-12», взявший на себя часть заботы о вестибулярном аппарате и фоновой моторике, а во-вторых, сумел так взаимонастроить программы, чтобы они не ломали работу друг друга и оптимально взаимодействовали под сенью БОСа.
И все же иногда приступы умопомрачения находили и на него. Так однажды в голове Стигматы будто лопнул мыльный пузырь и подруга-гермафродит, лежавшая тем утром рядом в постели, представилась ему чем-то совершенно инородным, примитивным и неуместным, неким невероятно странным созданием вроде грунтового моллюска из квази-океанов Сириуса. А как-то вскоре после окончания Третьего корпоративного религиозного похода, когда отряды «Старбайта» сразили дрон-дивизионы группы предприятий «Материковой паранойи», Стигмата вдруг со всей отчетливостью осознал, что глава его домена – никакой не Бог.

3. Инфопоток

Известно, что всякая по-настоящему крупная коммерческая организация, желавшая сплотить своих сотрудников и держать под контролем все стороны их жизни, не только разрабатывает внутреннюю корпоративную философию, моду и этику, но и нанимает профессиональных теологов, которые продумывают развернутую религиозную систему, корпоративную религию.
Последние обычно бывают двух типов, БОВО и БОВН: «бог-вовне» и «бог-внутри». В коммерческой религиозной доктрине Создатель может выступать кем-то невидимым, обитающим в горних высях – такой Бог представляется служащим неким сияющим трансцендентным облаком, он – духовный центр, но практически, «физически» ничего не дает и ни на что не влияет, вера в него лишь психологически стабилизирует организацию, скрепляет ее, не позволяя клиру от топ-менеджеров до курьеров погрязнуть в интригах и подсиживании – вера, таким образом, выступает в качестве психического клея. С другой стороны, внешняя трансценденция делает корпорацию экстравертной: она непрерывно пытается выйти за пределы самой себя, что выражается в постоянной экспансии, наращивании уже имеющихся корпоративных структур, стремлении подняться на более высокий коммерческий уровень. Экстравертные корпорации, как правило, устремлены в будущее (к метафизическому «концу света» – слиянию корпорации с Абсолютом, то есть внешним Богом) и потому подвержены всем коммерческим рискам, неожиданностям и опасностям, которые будущее приносит.
Более дорогими в разработке являются религии типа «бог-внутри», когда глава корпорации представляется служащим всамделишным, без всякого обмана, Господом, а директора подразделений – апостолами Его. Такой Бог может совершать непосредственные чудеса и даже иногда являть себя народу, что почти всегда приводит к повышению производительности минимум на 20%, способствует трудовой дисциплине и лучшей организации рабочего времени. С другой стороны, такие корпорации, что подобно древним цивилизациям Востока ориентируются на внутреннюю трансценденцию и живут по замкнутому архаичному времени повторяющихся циклов, устремлены к внутренней коммерческой истине и почти не проявляют внешней экспансии.
Тут конечно же возникают трудности. Известно, что никакого «гена веры» нет – невозможно просто так заставить человека уверовать в абы что и тем более искренне поверить, будто глава корпорации, в которой он работает, является воплощенным Богом. Но вот склонность к вере, специфическую некритичность ума, есть возможность задать через структурно-функциональную направленность нейросетей, на что способен особый мультивирус, встроившийся в церебральный аппарат. Естественно, такая солидная сверхкорпорация, как «Старбайт», обратилась не к каким-нибудь «Веселым теологам Подмосковья» и не к «Ватиканским собирателям мифов», но в сам Великий Православный Богоконструкт – его специалисты разработали для заказчика как расширенную религиозную доктрину, включающую и философско-мировоззренческие, и практически-обрядовые аспекты, так и соответствующий вирус, которым после заключения договора о найме добровольно позволял заразить себя всякий вновь принятый на работу сотрудник (а если он желал, чтобы и дети его оставались жить в том же домене, то позволял ввести ДНК-аналог мультивируса в свой генетический карман).
И вот по необъяснимой причине, в результате сложных взаимодействий многочисленных церебральных программ, в голове Стигматы вирус дал сбой.
Вечером Стигмата чувствовал себя вяло и все никак не мог справиться с удивлением: осиянные славой Его чертоги «Старбайта» стали обычными коридорами, комнатами отдыха, общественными оргинариями и унылыми офисными помещениями, чудотворное сияние истекло как из всех помещений центрального филиала, так и из сознания Стигматы. Коллеги пытались вступить в беседу с ним, но Стигмата отвечал мало и быстро умолкал. Они общались не посредством обычного языка – этот вид коммуникации для их дела устарел, – контакт происходил на уровне нейроопционариев, которые, повинуясь командам своих носителей, обменивались стремительными потоками цветозвуковых пиктограмм, выражающих сложные образы, причинно-следственные цепочки и целые смысловые паттерны. Этот язык, именуемый мультилогом, распространен среди квалифицированных спецов и работников высокого искусства.
Отключившись от всех, растерянный и обескураженный, Стигмата, чтобы как-то отвлечься, нырнул в инфо-поток.

…Война искинов. Гибкий искин Шут последнего поколения атаковал вычислительное Облако Гелиотон.

…Сетевой рэкет с защитой. Псевдоразумные вирусы берут под защиту нейропространства пользователей и за оплату охраняют их от других вирусов.

ГЕНОФИЦИРОВАННЫЙ ХЛОПОК: НОСИ И ЕШЬ!

…перенесение значительной части жизни в Сеть. Однако там нельзя заниматься зарядкой, потому ожирение и прочее. Сначала – развитие технологий вроде жизне-люлек с электромассажистами и стимуляторами мышц, а позже появление чипов, своеобразных искусственных интеллекторов, которые управляют телом в том смысле, что делают несложный набор упражнений, поддерживая тонус. Они получили название нянек – руководили телом в отсутствие хозяина, отправляли потребности и прочее. Сеть становилась все больше, все красивее, глубже, полнее. Жить в ней было лучше, потому что обычный мир нейтрален по отношению к человеку, в Сети же болезней нет, физические муки (удар при падении, драка) приглушены и не убраны целиком лишь для того, чтобы у людей оставался какой-то самоконтроль; кроме того, в Сети мир добр к человеку или, скорее, услужлив – потому что люди запрограммировали его таковым. Поэтому жизнь там приятнее; в преуспевающих доменах около половины граждан практически всю жизнь проводит в виртуальных мирах. Есть постоянцы – они не выходят вообще, есть прыгуны – они в основном в Сети, но иногда выныривают. Постоянцы делятся на тех, кто все еще лежит в жизнеобеспечивающих люльках, и на тех, чьими телами управляют БОСы.

У ВАС НЕТ ЧУВСТВА ЮМОРА? ВЫ ЛИШЕНЫ И АКТИВНОГО, И ПАССИВНОГО ЕГО ВАРИАНТА?! ВЫ НЕ ТОЛЬКО НЕ УМЕЕТЕ ШУТИТЬ, НО И ЧУЖИЕ ШУТКИ ПОНИМАЕТЕ ЛИШЬ ПУТЕМ ЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА, В РЕЗУЛЬТАТЕ КОТОРОГО СПОСОБНЫ ВЫЯВИТЬ СМЕШНОЕ В ДАННОМ ИНФОРМАЦИОННОМ БЛОКЕ, ОДНАКО ЭТО «СМЕШНОЕ» НЕ ВЫЗЫВАЕТ У ВАС СООТВЕТСТВУЮЩЕЙ ПСИХОФИЗИОЛОГИЧЕСКОЙ РЕАКЦИИ?!! ИСПОЛЬЗУЙТЕ УТИЛИТУ-СТИМУЛЯТОР «РЕГОТАЛО» ИЛИ УНИВЕРСАЛЬНЫЙ НЕЙРОБАР «СМЕХОРАМА»! ВСЕ ТИПЫ СМЕШНОГО, ОТ БУРЛЕСКА ДО ПАРОДИИ!!

…Этику не наследуют, а творят. Следующее поколение людей, модифицированное до неузнаваемости, не видит в этом ничего плохого, хотя большинство людей прошлого киборгизация сомы и сетевизация интеллекта отвращали, так как в их понимании постчеловек терял нечто исконно человеческое. Впрочем, теперь, с появлением технологии ДНК-карманов, идет работа над кодированием этических и других принципов и передачей их по наследству. Полное программирование – мораль, культура, мировоззрение – невозможно, так как перегрузят геном, но частично будущую личность можно будет настраивать дистанционно во времени. По слухам, над этим активно работают специалисты «Материковой паранойи», «Старбайта» и «Орбитальных домиков мамаши Либрессы». Publicum sapiens – будущее вида!

…Социальная организация, архитектура, культура, технологии, наука – вся топография человеческой цивилизации – настолько сложны, а спектр полученных науками знаний настолько велик, что ни один человек не в состоянии удержать в голове, даже в упрощенном виде, всю картину современности. Потому мир для большинства сужается до небольшой сферы личностных интересов. Постмодернизм есть торжество модельной парадигмы, сменившей классическую парадигму (знание объективно и соответствует реальной действительности) и неклассическую парадигму, пришедшую из квантовой физики (знание субъективизировано наблюдателем). Модельная парадигма вообще не задается вопросом про истинность знаний, главное, чтобы твоя модель окружающей среды способствовала твоему выживанию – и по возможности, процветанию – в этой среде.

…Геники – люди, у которых посредством генной инженерии развились еще с рождения новые органы. К примеру – люди-микроскопы, которые, в отличие от обычных людей, видят не вдаль, а вглубь, видят атомы.

…в развитых Агломератах целые кварталы граждан, лежащих в «электронном мифе»; машины иллюзий разрастаются, совершенствуются, теперь можно воздействовать на мозг дистанционно, задавая сигналы, которые изменяют окружающее без всяких проводов.

…сюжет: этому человеку имплантировали искина, который воссоздает окружающий мир и ретранслирует картинку в сознание. Искин может вставлять новые сигналы, которых не существует в обычной передаче данных между клетками; гасить или изменять сигналы, проходящие через отдельные клетки и нервные волокна; или, что еще интереснее, передавая определенный сигнал, вызывать цепь ответных реакций в человеческом теле. Так он создает новые сложные рефлексы, которых в природе не существует. Искин становится активным фильтром, пропускающим через себя реальность прежде, чем она дойдет до сознания. И когда искин сходит с ума, мир для носителя превращается в сюрреалистический театр ужасов.

…Искин был не способен на глубинную телепатию, но мог перехватывать «явные мысли» – то есть внутреннюю речь, проявляющуюся в слабых нервных импульсах, возникающих в отделе мозга, управляющем голосовыми связками.

Облака над городом напоминали клецки в остывшем супе осеннего неба.

…Хотя пользователи корпорации «Electronic Myth» могли оставаться и у себя дома, необходимо было лишь купить жизнелюльку, многие предпочитали занимать ячейки в сотах кондоминиума Электронного Мифа. Особое чувство общности и ментального комфорта возникало, если, путешествуя по искусственным просторам, ты осознавал, что и тело твое пребывает не в уединении личной ячейки, но в окружении других постоянцев.
…Плащ-невидимка: «Полная невидимость активных устройств на всех частотах». Возможность существования абсолютного плаща-невидимки сводится к вопросу о неединственности решения задачи Кальдерона для уравнений Максвелла. Человека в плаще можно обнаружить только при помощи дифракции, устройства-дифрактоматора.

…Амебы – «живые» квантовые компьютеры. Из-за взаимодействия с внешним «неквантовым» классическим макромиром организм амебы – то есть сгусток холодной плазмы, которая и является вычислительной средой, «мозгом» амебы, состоящим из положительно заряженных ионов и облака электронов, – постепенно теряет квантовые свойства, как бы переходя под юрисдикцию макромира. Под воздействием окружающей среды электронное облако теряет когерентность, то есть согласованность, расстраивается, но это происходит медленно. Со временем амебы умирают.
…Амебы производятся ассемблерами путем искусственной мехаэволюции – ассемблер при помощи манипулятора из нанотрубок физически сближает атомы, пока между ними не создадутся химические связи. В результате получаются самособирающиеся системы – любой предмет надо только спроектировать в компьютере, после чего он самособерется при помощи дублирующихся ассемблеров.

…Квантовая телепортация ставит своей целью передать из одной точки в другую некоторое квантовое состояние.

…Квантонет, Наносеть, Биосеть, Инфосеть, раскинутая по всему миру, – биологические устройства под названием ассемблеры; они же одновременно являются и дизассемблерами, которые могут считывать информацию и на основе квантовой телепортации со сверхсветовой скоростью передавать ее кубитами в другие ассемблеры по указанному адресу. Принимающий ассемблер внутри себя почти мгновенно выращивает такой же объект с точно такими же характеристиками. Это может быть как «чистая» информация, так и воплощенная в материи – то есть и просто сообщение, и предмет, и биологический объект. Материал для восстановления ассемблер берет из окружающего, а изначальный объект распадается в нанопыль.
…Возможности ассемблеров зависят от их мощности, памяти в кубитах – килокубитовый будет способен передавать лишь чистую информацию, мультиокубитовый – создавать предметы; тысяча макрокубит – биологические объекты вроде людей.

…Манипулирование общественным сознанием, вбрасывание ложной информации через Сеть и СМИ, прогрессирует. Используются приемы частичной правды и лукавых интерпретаций. В обстановке усложнившегося мира это привело к тому, что узнать правду о реальности или какой-то более-менее отдаленной ее части стало практически невозможно. Курсирует множество противоречивых слухов, домыслов, даже официальные заявления искин-сетей, управляющих Агломератами, и корпоративных дирекций – заведомая ложь. «Правда», «истина» теперь как таковые вообще исчезли из психического пространства человека. Отсюда профессия монитор-интуит – непрерывно подключенный к Сети человек, который сканирует информацию, подвергает ее углубленному эвристическому анализу и за оплату говорит желающим, какое событие (историческое или недавнее) происходило с большей вероятностью, чем другие, либо дает географические справки: допустим, как добраться до одного из соседних Агломератов (если такое вообще возможно – некоторые Агломераты топографически замкнуты либо окружены полем гипнографической защиты), или что находится в Антарктиде, или что ближе к экватору, Тайвань или Таиланд.

…новый вид искусства: транспозиционный алгоритм, который дублирует последовательности. Например, на основе музыкальной композиции может создавать цветные витражи, узоры которых будут повторять композицию, но на материально-цветовом, а не на символико-звуковом уровне. Или выращивать «быстрые деревья» в саду в ритме и последовательности, повторяющей стихотворение знаменитого поэта. 

ПРОГЛОТИ НАБОР «СУПЕРКРОВЬ»! ТРОМБОЦИТЫ, ЭРИТРОЦИТЫ – ВСЕ ЭТО НАНОМАШИНЫ, КОТОРЫЕ КИСЛОРОДА ТЕБЕ БОЛЬШЕ ПРИНЕСУТ, МОЗГ ПИТАЯ. ОРГАНИЗМ РАБОТАЕТ НА ПОВЫШЕННЫХ ОБОРОТАХ, И ПРИ РАНЕНИИ ПРЕКРАЩАЕТСЯ КРОВОТЕЧЕНИЕ ЗА СЕКУНДУ, И САМОВОСПОЛНЯЮТСЯ ОНИ ДО НУЖНОГО ОБЪЕМА. В СЛУЧАЕ ПОТЕРИ КРОВИ ИСКУССТВЕННЫЕ НЕЙТРОФИЛЫ И МОНОЦИТЫ УНИЧТОЖАТ УНИЧТОЖАТ УНИЧТОЖАТ ПАТОГЕННЫЕ ОБРАЗОВАНИЯ!

…Интерактивные картины подстраиваются под эмоции. Эти обои-подлизы меняют свой облик в соответствии с настроением хозяина. Используя изображения лица, подлизы оценивают эмоциональное состояние посетителя по восьми точкам. Затем адаптируют цвета и линии мазков сообразно его текущему…
…Но чисто психологически, если весь чужой опыт сейчас считается правдой – преимущественно, а тогда будет заведомой ложью (или весьма вероятной), тогда люди будут либо жить именно в таком вот смутно-хаотическом мире и решать скорее интуитивно, либо более простые люди начнут ставить психологическую защиту и сознательно (ну или бессознательно) ограничивать поступающую информацию, конструируя удобный для себя мирок, хотя чаще такие будут сбиваться в «стаи», то есть субобщества, общежития, и там обитать в довольно безопасной, потому что относительно контролируемой среде – с ограниченным и строго дозируемым поступлением информации. Еще будут нормальные сумасшедшие: люди, из бурного моря информации выбирающие себе ту, что им нравится, и строящие свой мир – внутри, то есть создающие психологические границы, и потому для большинства такие люди – как для нас сумасшедшие, но это будет редко хоть, зато нормально. Или вроде чудаков. Чудиков.

В конце концов, не выдержав интенсивности потока разрозненной информации, Стигмата отправился домой.
Трое людей в бледной кожодежде, поджидавшие его под шлюзом жилой ячейки, принадлежали к секте куреши. Они отключали у попавших в их распоряжение зародышей так называемые гены боли, в результате чего индивидуум больше не ощущал ее, зато стимулировали группу генов агрессии. Завидев куреши, Стигмата в легком испуге остановился – от них исходила опасность. Трепеща мягкой кожодеждой, куреши провели Стигмату к черному геликоптеру и жестами показали, чтобы он садился. Возможно, куреши вырезали себе языки – некоторые работодатели, нанимающие членов секты в пожизненные охранники, требовали это в знак абсолютной лояльности, – а может, просто были неразговорчивы. Стигмата залез в геликоптер, и они полетели.

4. Агломерат с высоты

Просторы Агломерата раскинулись внизу, пассажиры видели их на многочисленных мониторах.
По силовым линиям мчались воздушные трамваи, пролетали геликоптеры, скакали по стенам ниточники-бродяги – люди с имплантированными паучьими генами, живущие прямо на бесчисленных городских стенах. Обычно они работали курьерами или рикшами.
Вот прополз гриб-киборг, муниципальный чистильщик, – большое желеобразное тело с подвижными механическими частями. Присосками он счищал со стен грязь.
Тихо рокоча, геликоптер несся между жилыми сотами фермеров и пузырчатыми стадионами, посадочными площадками, вертикальными парками, висячими садами и рекламными банежаблями. Башни, между ними провалы, ведущие будто в земные недра, к самому ядру; необъятные стены, километровые уступы, усыпанные точками-людьми, конические вершины сверхмаркетов, горы жилых зданий, грандиозные полусферы автономных куполов и ячеистые улья гетто, и окна, окна, окна – мириады выпуклых скорлупок.
Геликоптер миновал Дендрит с Бусами, Структуру Береговых Линий и Узор Неподвижной Точки, за которым начался район Завитки Силового Поля, охраняемый квазиживой воздушной сетью-каннибалом. Сюда простым смертным путь заказан.
Стигмата догадался о цели путешествия, лишь увидев здание под названием Мембрана, построенное по образу живой клетки. Семьдесят два этажа, окна в них расположены подобно белкам в клеточной мембране. Здесь обитал сам Старец, глава «Старбайта».

5. Светоматика

Геликоптер сел, куреши знаками показали Стигмате, что пора выходить. За дверцей открылся шлюз-гармошка, через который они попали в просторный тамбур. Здесь куреши оставили гостя – или пленника? – зато два серых облачка просочились сквозь щель в стене. Они сформировали туманные фигуры, и Стигмата понял, что видит химботов, мягких охранных роботов. Химические твари напоминали голограммные тени, отброшенные на реальность из какого-то странного ее закоулка. Химботы незряче оглядели Стигмату, и он ощутил легкие уколы по всему телу. В голове раздался голос – направленный ультразвук. Стигмате было объявлено, что в его тело введены тактические наноботы охранной системы Мембраны. Они могут в считаные мгновения собраться вместе, превратившись в несложного искина, повиснуть на позвоночнике в районе шеи, запустить щупы и взять под контроль моторику. Стигмата ощутил необычное движение в теле: это его лекарственные батискафы, беспрепятственно путешествующие по просторам кровеносной системы, попытались справиться с вторжением, но были уничтожены наноботами.
Когда дверь шлюза открылась, он вышел на огромную квадратную площадку, притаившуюся посреди бескрайней крыши Мембраны. Дул ветер, светило солнце, мономолевая поверхность отсверкивала мириадами радужных искр. Агломерат с его суетой и шумом отступил куда-то далеко, теплая тишина раскинулась над уединенным мирком Старца. В этой тишине неслышно звучала музыка.
Сопровождаемый тенями-химботами, Стигмата прошел в центр площадки, где был большой либрационный чан – наполненный протеиновым коллаген-гелем бассейн. В геле танцевал Старец; звучала неземная музыка, бассейн озаряли переливы фантастических цветов. Про музыкальную светоматику, этот относительно новый вид мультиискусства, Стигмата знал, но до сих пор не видел подобных произведений. Оглянувшись на безмолвных химботов, он присел на краю бассейна и замер, погрузившись в поток ощущений. Танец, цвета и музыка порождали необычные чувственные переживания: перед мысленным взором развернулись множественные фракталы и странные аттракторы, устремились к бесконечным первопределам хаоса, завились гамильтонианом итерации, гибкое мерцание интеграла слилось с причудливыми извивами масштабной инвариантности, в информационном пространстве сформировались и разрослись гроздья виртуальных кластеров, и Стигмата потерялся в них, растворился в субкультуре бессознательной гравитации, слился с космологической константой внеличностного безбрежия, осталось лишь мерное покачивание в ритме вечности, но личность, динамический центр субъективной реальности, рассосалась, субъективность изошла квантовой росой, лишь Слово носилось над темными водами подобно духу, Оно было слышно, да некому было слышать Его, и Слово это было Афир.
Долгое время ничего не происходило. Темно, тихо и тепло. Никого нет, совсем никого. Сознание – кипящая волна, малое бурление на необозримой ментальной глади, и теперь она опала, хотя разум все еще был, исчезло самоопределение – никакого «я», сплошное «оно», нет личных мыслей, нет устремлений и чувств… Но тут задаваемая Старцем мелодия уверенно актуализировала сущее, и Стигмата набух осознанием себя, вскипел образами и ассоциациями, пустил пену воспоминаний: бытие вновь развернулось вокруг потенцией безмерного присутствия.
Закончив концерт, Старец выбрался из бассейна. Протеиновая поверхность натянулась лиловой пленкой, повторяя контуры тела, и лопнула, выпустив его наружу. Стигмата ощутил пустоту в душе, еще раз убедившись, что по вине своего нейрософта потерял веру: глава «Старбайта» предстал перед ним не как Создатель, не вызвал никаких возвышенных чувств.
Старец замер и некоторое время стоял не шевелясь, будто для того, чтобы получше запечатлеть свой облик в глазах Стигматы.
Его лицо было напитано антиоксидантом, препятствующим старению, и лоснилось на солнце.
Его глаза были как два серых камня с утопленными в них изумрудами зрачков.
Его сложенные вместе полные губы походили на рыбу без хвоста. Они влажно поблескивали, и сквозь бледно-розовый цвет их проглядывала синева – как если бы, невзирая на то что человек этот был еще жив, будущая смерть уже пустила в нем корни.
Старец пригласил садиться, и когда из мономолевой поверхности выдвинулись живокресла, Стигмата последовал его примеру.
– Моя копия, обитающая в вычислительном Облаке Гелиотон, вышла из-под контроля, – сообщил Старец. – Это для нее я приказал создать Гелиотон, что и было сделано. Я предоставил дублю широкие возможности, практически автономность. Он много экспериментировал, не забывая сообщать мне о результатах, он построил в Облаке теостанцию Соляр, где проводил опыты по многоступенчатой религии. И вот теперь он оборвал всякую связь. Он пропал, я не могу выйти на него, а отключить Гелиотон уже невозможно. Я попытался действовать через гибкого искина, но тот не смог пробиться в центр Облака. Вход в него на орбите – отправляйся туда, нырни внутрь, найди дубля и при необходимости сотри его.
– Но почему я? – спросил Стигмата.
– Знаешь ты, что такое Гелиотон? А особенно та его часть, что не отдана для общественных вычислений, – Резервное Пространство, где обитает Старец-2? Это тьма, сгусток мрака, цифровая глушь, непроходимые математические кручи, заросшие джунглями ядовитого кода, – сердце Облака, специально созданное так, чтобы никто не мог добраться до моего дубля, а теперь еще и наполненное его ловушками. Там, в центре беспросветной черноты, Соляр висит подобно старому, заросшему мхом сому в чаще водорослей на дне омута. Кто сможет найти его, проникнув сквозь интегральные капканы и тензорные миражи Резервного Пространства? Только ты со своими программами. Даже отключенные от навигационных систем ГЛОНАС, они помогут тебе не запропасть в дебрях Облака и сразиться с Внутренними Племенами. Мы снабдим тебя кое-чем – это поможет. Последнее, что я слышал о нем: мой цифровой брат организовал какой-то Corpus Supra Evolution – Корпус Сверхэволюции. Иди и выясни все.

6. Гриала Билинтра

Вечером Стигмата вновь летел на геликоптере, сопровождаемый куреши. Они покинули Тверской округ и углубились в промышленный Сант-Новгородский район. Солнечные батареи раскинулись вокруг – необъятные иссиня-черные поля, черничная гладь пожирающего фотоны покрытия, и между ними – вышки атмосферных фабрик, далеко вознесенных над самым верхним горизонтом Агломерата, с гибкими трубами, чьи концы закреплены на стратосферных поплавках; циклопические кубы цехов и фрактальные стены пролетарских ульев-компендиумов.
На холодном берегу Балтийского моря Стигмату пересадили в амфибию, которая доставила его в Антипургаторий, искусственный остров-государство, предоставляющий большую часть своей поверхности для частных космодромов.
Еще в Мембране мозг Стигматы немного облегчили, изъяв некоторые соматико-управленческие возможности, и на освободившееся место подсадили субличность (на нее пришлось потратить какую-то часть церебральных мощностей и потеснить БОСа, переведя его в режим ограниченной работы, так что с тех пор он больше не давал о себе знать). Эта субличность являлась копией Стигматы, но с модифицированной прошивкой «сверхагент», которая в опасных ситуациях способна брать под контроль моторику, а в обычных – просто давать советы.
На овеваемом ледяным ветром, склизком, мелко дрожащем от холода биодроме Стигмата сел в гриалу билинтру – живой звездолет. Их вид насчитывает несколько модификаций: мельчаги, крепчатки, толчины, билинтры, парчики, лупачи, чапланки. Зачем строить космические корабли, если можно выращивать такие организмы, для которых космос будет нормальной средой обитания? А зачем их выращивать, если можно поработить? Гриалы были инопланетянами, которые начинали как обычная планетарная раса вроде людей, но после когнитивно-технологической сингулярности, став космическими существами, уничтожили своих непереродившихся собратьев. Во время той войны родная планета звездолетов превратилась в пояс астероидов. Когда земляне вышли в космос, гриал, помимо нескольких модификаций, было два вида, побольше (земляне предполагали, что это самки, хотя уверенности не было) и поменьше (вроде бы самцы). Большие самки встали на сторону землян, самцы начали войну с ними. При помощи самок и своего оружия землянам удалось победить. После этого они уничтожили союзниц-самок, а затем клонировали их и получили послушных клонов с усеченным интеллектом.
Живые звездолеты плавают на гравитационных волнах, используя природную локомоцию – совокупность координированных движений, при помощи которых всякое животное перемещается в пространстве. Возможность существования гравитационных волн предположил еще Альберт Эйнштейн в рамках Общей теории относительности. Согласно ей такие волны движутся со скоростью света и представляют собой своеобразную рябь в пространственно-временном континууме. Этой рябью и пользуются гриалы, чтобы плавать в космической среде.
Путешествие предстояло недолгое. Стигмата около часа просидел в кресле перед мембраной-иллюминатором, ожидая, когда гриала поднимется на более высокую орбиту, где висит вход в Облако Гелиотон, но так и не дождался – звездолет атаковали космофаги, небольшие биомодули, которые проникли в корпус-тело и начали там стремительно размножаться.
Гриалы в определенном возрасте из головастиков превращаются во взрослых особей путем метаморфозы, однако иногда она не происходит, и звездолеты остаются головастиками-модулями. Искусственным образом их можно превратить в аксолотлей – ввести экстракт, взятый из щитовидной железы взрослого звездолета. Тогда головастик становится чуть больше, при этом оставаясь по форме прежним, превращается в быстрого и злобного аксолотля, который и называют космофагом. Космофаг напоминает вирус: снаружи белковая оболочка, внутри нуклеиновая кислота. У него есть фермент-челюсти, которыми он проделывает дырку в звездолете, затем нуклеиновая кислота сбрасывает оболочку-белок и углубляется внутрь чужого тела. Когда стая космофагов выедает врага изнутри и размножается, переполняя его, тот лопается, как упавший на мостовую арбуз.
Но прежде чем это произошло, звездолет Стигматы начал защищаться.
Известно, что на Марсе выращивают земных генофицированных осьминогов. Их мозг (искусственно увеличенный, с новыми функциями) пересаживают в механический модуль. Система таких модулей – рой – состоит из одного центрального – «головы», и модулей-помощников – «щупалец». Мозг осьминога-пилота воспринимает вспомогательные модули действительно как свои щупальца. В космофлоте Марса около тысячи роев, и примерно столько же марсианские поселенцы продали на Землю – одним из них и был оснащен звездолет.
Осьминог вступил в бой с космофагами, но потерпел поражение. Прежде чем Стигмата успел прийти в себя, его захватили в плен – с ужасом он увидел громоздкие, устрашающие фигуры в хитине. Партеновоительницы, дальние родственницы земных фемокопов, живут в космосе. Говорят, что недавно они заключили соглашение с семьями клонов-наркоторговцев, обитающих в космических Метагородах неподалеку от Солнца. Солнечные клоны дают своим семьям названия вроде Букет Красных Губ, Нежные Жемчужины или Звездочки Дальнего Космоса. Земляне, собирающиеся поселиться на планетах вроде Марса или Венеры, подвергаются плотеформированию, которое иногда приводит к странным результатам. Так и появились семьи клонов – потомков людей, трансформированных для жизни в огромных космических станциях на околосолнечной орбите. В результате каскада изменений их желудки вырабатывают сок, который стал ценнейшим наркотиком в Солнечной системе. Чтобы поддерживать оборот наркотиков, часть своей популяции еще на эмбриональной стадии клоны глушат синтетическими ферментами: зародыш вырастает в младенца-гиганта с устрашающе распухшим животом. Его кладут в систему жизнеобеспечения и подключают трубки, отсасывающие сок из огромного желудка. Живет такой младенец недолго, около года, но производит товар, которым торгуют взрослые клоны. Чтобы не перенасытить рынок, клоны ограничивают сами себя: один зародыш на один клан.
И вот теперь Воительницы, работающие на семью Мастериц Утонченной Боли, захватили звездолет Стигматы.

7. ДНК-побег

Теоретически все Воительницы должны быть одинаковы, однако на практике это не так. Хотя у каждого помета ДНК в яйцеклетках идентичны, но изменения ядер в ходе онтогенеза и разница в работе генных каскадов приводит к появлению особей, иногда довольно значительно отличных друг от друга.
Партеновоительницы веруют в Христа-воителя, прекрасного варвара с заостренным крестом – Всеоплодотворяющего Самца. Адепты его воюют против знаний, против получателей знаний, против ученых – потому что Бог обитает на равнинах сакрального, в той части информационного пространства, которое еще не постигли люди, и с расширением человеческих знаний ему остается все меньше места, так что в конце концов он может умереть.
С внутренним трепетом Стигмата увидел, что Воительницы доставили его на звездолет-зомби.
Гриалу можно превратить в зомби, к примеру, принудив ее съесть начиненную вирусом пищу – ДНК не всегда перевариваются до конца, молекулы могут попадать из кишечника в ядра клеток и там интегрироваться в хромосомы звездолета. Встроенные гены кодируют ненужные организму аминокислоты, которые разъедают его, так что в конце концов звездолет начинает разлагаться и умирает. Было создано два вируса, и второй не просто встраивался, но реплицировался и целиком заменял собою геном звездолета. Тот начинал меняться, у него отрастали новые органы и части тела, а половина старых отсыхала, и он умирал. Однако перестроенный геном позволяет все же частично управлять кораблем – он переходит в подчинение врагу, то есть Воительницам, заразившим его. В такой геном-шпион можно заранее вложить программу, куда звездолету лететь после смерти, так что потерявшая себя гриала сама доставляла свое бездумное тело в руки врага.
Три Воительницы провели Стигмату по тесным отсекам звездолета-зомби. Пахло здесь необычно, тусклый свет лился из-за лиловых мембран с синими прожилками, сквозь них проступали очертания арок-ребер и титанического позвоночного столба. Стигмату втолкнули в небольшое помещение с мягкими стенами, где оставили под охраной крупной Воительницы: сплошной хитин, уродливая голова на могучих угловатых плечах, ноги сгибаются коленями назад. Притаившаяся где-то в затылке субличность уже поведала ему, что Партеновоительницы наняты солнечными клонами, а те, скорее всего, действуют по договоренности со Старцем-2, не желающим допустить Стигмату в Резервное Пространство. Вероятно, Воительницы ждут транспорта из какого-нибудь Метагорода, куда перевезут пленника, чтобы отправить его в чан на питательный биокомпозит для младенцев-гигантов.
Стигмата забился в угол своей камеры и неподвижно сидел там, наблюдая за охранницей. Она иногда шевелила жвалами и щелкала вспомогательными клешнями, растущими на запястьях длинных мощных рук, иногда принималась потирать жесткой морщинистой ладонью рукоять вибромеча, торчащую из плечевого кармана. Широкие, защищенные решетчатым хитином глаза Воительницы то в упор глядели на пленника, то надолго закрывались.
Стигмата-2 уже поведал базовой личности, что´ той необходимо сделать, и вскоре Стигмата-1 приступил к выполнению намеченного плана.
Еще в Мембране под ногти его указательных пальцев были имплантированы две капсулы. В правом пальце угнездилась ядовитая микроконсоль – облачко из нескольких тысяч атомов циания, ионизированный газ, удерживаемый в одной точке под ногтем магнитной ловушкой. Атомы циания настолько малы, что могут преодолеть любой известный материал, кроме неопрена. Если направить палец на врага и «выстрелить», подав ментальную команду через оружейную утилиту, прошитую в мозг Стигматы как один из драйверов его субличности, он лишится ногтя, а враг – лица и мозга.
Второе оружие называлось ДНК-катапультой – нанометровые вольфрамовые диски, на которые нанесены векторы, то есть молекулы ДНК со всем, что необходимо для экспрессии генов, окруженные цитоплазмой с «буром» из рестриктаз, которым они могут вскрывать ДНК-жертву, белком-лигазой для последующей склейки, защитой от обнаружения иммунной системой и стимуляторами роста. Боевая ДНК содержала ген-господин и набор генов-рабов – комплекс вроде тех, что ответственны за рост разных органов тела: глаз, почек, пальцев, ушей.
В принципе это была та же технология, благодаря которой земляне справились с расой звездолетов. Некоторые запущенные ими ДНК-агрессоры, попав в тела гриал, погибали, так как попадали не в то место клетки и либо уничтожались местными макрофагами, либо убивали клетку вместе с собой, однако другие встраивались в геном жертвы и переделывали его в заданном направлении.
Дождавшись, когда глаза Воительницы в очередной раз закроются, Стигмата поднял левую руку и дал мысленную команду. Магнитная ловушка сработала, выплюнув в сторону охранницы несколько сотен невидимых летающих тарелочек – вольфрамовых дисков с ДНК-начинкой, которые проникли сквозь хитин, черепную кость и застряли в мозге. После этого агрессивные ДНК взялись за дело. Войдя в клетки, они своими рестриктазами вскрыли местные ДНК, встроились в них и лигазой заклеили место проникновения, чтобы иммунная система не могла обнаружить их. Включились гены-господа и гены-рабы, в теле Воительницы начался сверхактивный рост, а Стигмата заснул. Когда он проснулся, на голове Воительницы пророс новый экзоорган – что-то вроде большого мясистого гриба с гроздью человеческих глаз на шляпке. Глаза, лишенные зрительных нервов, бессмысленно моргали. Вокруг них колыхался лес белесых ресничек. Воительница тяжело ворочалась и постанывала, не понимая, что с ней происходит. Гриб, как сообщила Стигмате его субличность, в биолабораториях «Старбайта» назывался метаантенной. От него в голову Воительницы уходил жгут нейронов, за ночь опутавших некоторые отделы мозга.
ДНК-баллиста – персональное оружие, ее снаряды настраиваются под конкретного пользователя. Теперь Воительница стала рабом Стигматы и не могла не слушаться его приказов.
Воспользовавшись этим, Стигмата покинул место заключения. В длинном кольцевом коридоре, идущем через все тело зомби-звездолета, он уселся на широкую спину бывшей охранницы и приказал ей идти к одному из автономных модулей, по дороге не позволяя никому причинить себе вред. Воительница побежала и за поворотом наткнулась на двух молодых сестер, недавно покинувших сумку на подбрюшье матки. Произошла короткая кровавая стычка, вибромеч Воительницы легко рассекал мягкий хитин молодиц. Уже на подходе к шлюзам путь преградили трое партеноработниц низкого статуса, и прежде чем Воительница разделалась с ними, одна из работниц ранила ее в шею соническим ножом, сумев просунуть нанокристалл лезвия в щель между плитами хитина. Оставив позади гору издыхающих тел, перегородившую коридор, Стигмата вбежал в спасательный модуль – аксолотль-переросток почти двухметровой длины, висевший на боку мертвого звездолета, – и покинул враждебную территорию.
Нанятые наркоклонами Воительницы преследовали его, но не догнали. Субличность помогла Стигмате пробраться сквозь километры разлагающейся на солнечном ветру плоти – космическое кладбище гриал, – избежать встречи с муравьями-легионерами. Эти бывшие паразиты живых звездолетов, обитающие теперь в астероидах-муравейниках, иногда совершают набеги на корабли и растаскивают их на мириады крошечных частей, которые уволакивают в свои муравейники.
И вот наконец впереди возник спутник-лаборатория, окруженный броней из льда. Лед защищал его от космического излучения, а внутри находились коннект-врата Вычислительного Облака Гелиотон. Умирающий от гангрены аксолотль, бока которого были покусаны легионерами, пролетел сквозь извилистый ледяной коридор в ядро спутника, где закрепился в фиксаторах коннект-врат, после чего Стигмата проник в пепельные дебри Гелиотона.

8. Теостанция

Притаившаяся в центре Резервного Пространства теостанция Соляр напоминала бублик – тор из серебристого металла. По сведениям субличности, внутри находился второй тор, где и поселился Старец-2, а между стенками раскинулась глеевая полость, обиталище пикасов.
Облетев станцию, Стигмата отыскал внешний шлюз, который привел его в мир глея.
Это вещество сродни тому, что наполняет либрационные чаны, им можно дышать, можно плавать в нем. Стигмата сел в инсектомодуль и направился к стенке внутреннего тора сквозь светящиеся сгусточки активированного глея, плавающие в темной толще пассивной субстанции. По дороге, развалившись на мягком розовом языке-кресле, путешественник наблюдал за жизнью вязкого мира. В потоках исполинской конвекции плавали пикасы-кукушки и глеевые жуки. Взрослые пикасы – нечто среднее между рыбами и насекомыми, на боках их растут перепончатые плавники, к брюху прижаты ножки, как у саранчи. Стигмата заметил, что к спинке одного жука прилипла гроздь личинок – больших, полупрозрачных, мягких – и в них виднеются темные паразиты, отложенные пикасами внутрь чужого потомства. Личинки-паразиты ползали по светлым просторам своих жертв, проедая каналы внутри их мягкой пузырчатой плоти.
Через тамбур Стигмата проник во внутренний тор, и перед ним раскинулся кольцевой мир: огромная Река впереди и сзади полого загибалась, уходя за горизонт высоко над головой; по сторонам от нее лежали долины и холмы, а еще дальше стенки тора вздымались к выгнутому наружу небу, с которого свисали изогнутые исполины Городов-Крючьев.
По сведениям субличности, единственный путь к Старцу-2, притаившемуся за небом в центре внутреннего тора, лежал через один из этих городов.

9. Внутренние племена

Споря с субличностью о строении Соляра, Стигмата углем нарисовал на лежащем в траве плоском камне свою версию схемы кольцевого мира, и тут изза кустов появились высокие красивые люди в набедренных повязках, с копьями. Они собрались убить путешественника, но увидели рисунок и потрясенно замерли. Позже выяснилось, что джеримайя (так звалось это племя) умение изображать что-либо на камне или коже почитали за священное искусство, удел избранных.
Они привели путешественника в дом-город, где обитало племя, и около года держали в плену, не позволяя покидать свою территорию.
Быстро изучив местный язык, Стигмата узнал, что люди эти воспринимали течение великой кольцевой Реки как течение времени; святилища свои они строили на запрудах и каналах – ответвлениях Реки с почти стоячей водой, выполнявших функцию «консерваторов» времени.
Каждое действие джеримайя – поедание пищи, совокупление, охота – являлось одновременно рефлексом и ритуалом во славу Богомира, то есть вся их жизнь, любая последовательность связанных причинно-следственными цепями поступков была целиком посвящена Всевышнему. Свои тела джеримайя так же понимали как принадлежащие Богомиру. Индивидуальность пугала их, и они старались во всем быть подобными друг другу, а когда один в повседневной жизни случайно совершал что-то необычное, индивидуальное, выделяющееся из общинного фона, то поспешно как бы приседал, вжимался обратно, спеша слиться с племенем.
Сначала Стигмату держали связанным, затем поселили в центре дома-города. Во время прогулок он обнаружил, что вдоль берегов Соляра высятся растения, напоминающие огромные капустные кочаны. Субличность назвала их гранулярами. Они производили кислород, наполняющий внутренний тор Соляра – рядом с ними воздух казался свежее. А еще они поедали людей, захваченных в плен врагов племени или самих джеримайя во время частых жертвоприношений. Джеримайя считали грануляры душами предков, а кислород, который те производили, – живительным духом иного мира. Души умерших требуют плоти живых, и в обмен за нее дают шамас, то есть газ жизни. Святилища джеримайя всегда стояли рядом с большими зарослями грануляров, и это клубни, а не люди, являлись истинными хозяевами территории.
Джеримайя полагали, что обитают в теле Змея и являются ядом, скверной, отравившей Его. Добиться, чтобы именно тебя принесли в жертву, было для них счастьем, однако совершить суицид всем племенем нельзя – какое-то количество яда в теле Богомира все же должно остаться, ведь он суть Змей. Вынужденная жизнь ради поддержания естества Бога – трагедия для человека, и все существование джеримайя пронизывала крайняя витафобия: боязнь жизни, страх перед ней. Воля к смерти – единственное, что поддерживало их существование.
Из различных намеков Стигмата понял, что периодически, во время каких-то потрясений или затянувшихся войн с соседями, на племя нападают летающие существа из Городов-Крючьев – джеримайя считали их ангелами, посланцами Богомира, и одновременно Его подвижными внутренними органами.
Жертвоприношения происходили каждый день. Стигмату они поначалу пугали – он видел лишь цепь бессмысленных, изощренных, намеренно кровавых убийств, – но для племени являлись концентрацией бытия, преисполненным глубокой осмысленности действом. Жертвоприношения были искупительным ритуалом, но совершаемым не для заглаживания каких-то конкретных грехов, нет, грехом было уже само существование племени в мире Соляра, ведь имплантированная в ДНК религия навязала им раболепство и самоуничижение – эти от природы высокие, красивые, любознательные и сильные люди полагали себя нечестивой человеческой грязью, замутнившей выгнутые брега Богомира. Когда впервые Стигмата увидел, что происходит в священной роще грануляров у подножия дома-города, он едва не лишился чувств. Кровавый ритуал озарял сакральную сторону вещей, невидимую в обыденности, он подобно багровому лучу прожектора высвечивал иной смысл мира, открывая в явлениях, событиях и предметах скрытую грань – языческую, жертвенную их суть.
Однажды верховный жрец, кривоногий карлик-толстяк с вырезанными глазами, которые он носил в стеклянных колбочках, закрепленных на браслете, поведал Стигмате историю появления их мира, в которой причудливо сплелось истинное и мифическое. По словам жреца, в теле Богини, матери-Земли, жили два сознания, два полушария ее мозга. Сначала они существовали мирно, но затем поссорились и стали сражаться друг с другом. Одно сознание после длительного сражения уничтожило другое. Однако, укушенное им, и само погибло, хотя перед смертью успело родить сына – Змея, которому передалась не только мудрость матери-богородицы, но и часть яда из ее организма. От боли Змей стал содрогаться, скрутился кольцом и укусил сам себя за хвост, вцепился в него – так и возник Соляр. Люди и есть комки того яда, то есть они виновны перед Богомиром хотя бы уже тем, что вообще существуют.
Как-то, сидя на холме у стены города, Стигмата вступил в спор со своей субличностью. «Гляди, у них есть даже письменность, – говорил он, – есть фиксация легенд – литература, – есть подобие экономики, есть архитектура, религия, политика, брачные отношения… все уже появилось – но ничего этого нет, потому что ничего не осознается как отдельный институт, все слеплено в какой-то аморфный ком общеплеменного существования. А их самоосознание? Только представь себе это! Есть что-то, что живет. Оно действует, но осознает себя с трудом – лишь как скверну, загрязняющую плоть бога. Понимаешь? Вот мы – мы полностью самоосознанны. Разве что во сне… да нет, и во сне «я», как правило, присутствует. Всю жизнь мы ощущаем себя как сгусток, сформированное плотное облако сознания, которое что-то делает, чувствует, реагирует… это облако и есть мы. А они… трудно нам представить их психику. Личное сознание уже есть, какой-то психический сгусток-эго образовался – но на границах он сильно размыт, разряжен, неотличим от мира, перетекает в него… Они очень легко – собственно, при любом активном действии – превращаются в это действие, полностью сливаются с ним, отождествляются, теряя то понимание себя, которое мы несем через всю жизнь, – не думают «я делаю то-то», но целиком становятся ритуалом, рыбной ловлей или охотой, забывая, КТО именно ловит или охотится. «Я» рассасывается, сливается с действительностью».
«Что же, в таком случае пора действовать, – ответил Стигмата-2. – Тебе удастся подчинить их».

10. Дети потемок, прочь из потемок!

Собрав группу молодежи, Стигмата прочел длинную проповедь о том, что Богомир может найти в себе силы разжать пасть и распрямиться, породив новый, прямой, правильный мир. Классическая доктрина зиждилась на другом: Богомир окончательно дожрет сам себя, наступит «тесный мрак», мир свернется в точку, а после – в ничто и сгинет, людям же следует приближать конец света, совершая регулярные жертвоприношения. Трудно было джеримайя постигнуть новую доктрину, ведь религия была прочно запаяна в ДНК-кармане и проникала в их сознания с самого рождения, но у Стигматы получилось завладеть вниманием молодежи, психически более гибкой, чем взрослые. Он понимал, что не может полностью изменить генетическую веру, и потому утверждал лишь, что никакие жертвоприношения не нужны, так как люди-яд, порождая в теле Богомира болезненные колики, заставят его быстрее изменить существующее положение вещей и распрямиться. Чем больше людей – тем быстрее это произойдет. Давайте заниматься любовью, а не жертвоприношениями.
У Стигматы появились сторонники. Каста жрецов приказала воинам уничтожить их. Последователи новой доктрины, скандируя: «Дети потемок, прочь из потемок!» – атаковали жрецов и перебили их.
Стигмата стал вождем. Он полагал, что более-менее разобрался в строении этого мира, понял роль Ангелов, и потому прочел перед племенем, собравшимся после кровавого жертвоприношения, когда в роще грануляров были зарезаны все жрецы, длинную речь. Стигмата объявил, что необходимо сделать большую плотину – тромб, который остановит течение Реки. Тогда время остановится и Богомир распрямится.
Следуя указаниям нового главы, племя взялось за дело. Перегородив Реку (целиком это сделать было, конечно, нельзя, но она существенно разлилась), они спровоцировали визит Ангелов, которые, как давно понял Стигмата, следили за спокойствием на берегах и прилетали, если одно из племен затевало нечто, нарушающее тишину.
Спустившиеся с выгнутого неба Ангелы схватили Стигмату и понесли вверх.

11. Город-Крюк

Люди-насекомые, или инсекторы, как окрестила их субличность, вознесли Стигмату к оконечности Города-Крюка, который оказался огромным живым телом, безглазым, почти неподвижным организмом наподобие плотного слизня с кожистой поверхностью, прилипшим к металлическому небу Соляра. Летающие люди поедали вырабатываемое им масло и кормили Город телами врагов.
Богиней инсекторов была Матка, обитающая в центре Города. По извилистым коридорам, протянувшимся сквозь дышащую теплом коричневую плоть, Стигмату доставили в пещеру Богини – огромного рыхлого гриба с бесчисленными корешками, что белесыми нитями уходили в пол и стены пещеры. На покатой, с обвисшими бархатистыми краями, испещренной язвами и прыщами шляпке гриба вздувались и опадали пузыри, похожие на гнойники. Иногда один лопался, и к своду устремлялся клуб дымного света. Гриб одновременно был маткой инсекторов и мозгом Города, соединенный со всей его огромной массой мириадами нервных окончаний. Инсекторы окружили Богоматку, пещеру наполнило взволнованное жужжание – они молились. У некоторых начался эпилептический транс, эти особи попадали на пол, неистово извиваясь, ломали крылья, а иногда и конечности. Один подкатился к основанию гриба и прилип к нему. Влажная поверхность вобрала верующего в себя. Воссоединение Богини с адептом произошло быстро: гриб поглотил инсектора меньше чем за минуту, еще некоторое время наружу торчала голова с бессмысленно моргающими глазами, затем исчезла и она.
Стигмату потащили к Богоматке. Субличность кричала от ужаса, пытаясь взять контроль над телом и расшвырять врагов, но ничего не получалось. Пленник дергался, сучил ногами. Мозговой гриб уже готов был принять его в свои коллоидные объятия, когда мягкий свод пещеры разошелся – словно кто-то открыл гигантский карман, вот только «молнии» не было видно. Омываемый волнами гнилостного света, в пещеру спустился карлик со знакомым лицом.
Жужжание инсекторов заполнило пещеру. Карлик, к спине которого был пристегнут канат, широко взмахнул рукой и будто просыпал горсть муки – опустилось белое облако. Там, где оно касалось инсекторов, тела пузырились и опадали, словно брызги серной кислоты попали на пенопласт.
Воспользовавшись суматохой, карлик обхватил пленника за поясницу и поднял наверх. Плиты под ними сомкнулись, и Стигмата понял, что достиг цели долгого путешествия. Покачнувшись, он кое-как выпрямился. Карлик отстегнул фиксатор от своей спины, нажатием кнопки выключил закрепленную на металлической треноге лебедку. Из помещения вели овальные двери, под ними стояли еще два карлика, точные копии спасителя, – и наконец Стигмата понял, что у всех у них лица Старца, только маленькие и сморщенные.
– Пойдем, – сказал первый клон, направляясь к двери. – Отец ждет тебя.

12. Ступенчатая религия

Старец-2 поджидал гостя в просторном зале. Барельефы на стенах и потолке вызывали смутные ассоциации с одной из эпох прошлого: обнаженные работницы с серпами и работники, сжимающие в мускулистых руках тяжелые молоты, сплетались в сладострастном единении; толпы голых людей со снопами пшеницы в руках шли позади лысоватого старика-гермафродита, простирающего вперед руку; молодые девушки складывали из своих тел фантастические фигуры на огромной мощеной площади перед усеченной пирамидой, с вершины которой за ними наблюдали Мудрые Отцы. Пышные алые ковры гасили звук шагов, везде были древние флаги, гербы и уменьшенные копии монументов прошлого.
В центре зала сидел Старец-2, точная копия Старца из Мембраны.
С самого начала, увидев его посреди этого разнузданного языческого великолепия, Стигмата внутренне сжался, посуровев, решил стать рефлекторным автоматом: ни на что не реагировать, говорить лишь при необходимости, смотреть, все впитывать – и не откликаться душою.
Старец-2 рассказал Стигмате, что когда-то у него была группа ученых – таких же клонов хозяина Соляра, как и карлики. Хотя карлики рождаются с ущемленным интеллектом, а у семерых ученых Старец стимулировал разум, так что единственным сходством между ними было наполнение ДНК-кармана – и ученые, и карлики почитали Старца-2 за живого Бога.
Ни к чему путному это не привело. По словам Старца, быстро впитав из инфосети Соляра все достижения человеческой цивилизации, одни клоны-ученые, которых он назвал Апостолами, занялись созданием Торсионного Колеса Смерти, кручение которого должно уничтожить всех неверующих в Старца, другие стали выращивать некий магический Кристалл Миров, внутри которого должен сформироваться Храм Перехода с Порталом Света, через который они рассчитывали попасть в параллельную вселенную, где религия и вера в Старца-2 заложены в структуру мироздания изначально на уровне элементарных частиц и правит Вечноживой Старец; третьи же вообще не могли ничего придумать, парализованные истовой верой в Создателя.
– Пришлось убить их, – сказал Старец-2, – пустить в биотопку на протомассу для вот этих вот малышей, – он ткнул загнутым носком туфли в спину карлика, съежившегося у кресла. – Эти хоть и назойливы, но исполнительны и не выдумывают всякую чушь. Плохо то, что Апостолы следили за делами в Соляре, поддерживая ступенчатую религию. Джеримайя веровали в инсекторов, которые верили в своих городских Богоматок, а те веровали в Апостолов, которые веровали в меня… Но теперь иерархия стала расстраиваться, Богоматки обленились и задумались о вещах, про которые им думать не следует.
Тут уж, невзирая на решение молчать и слушать, Стигмата не выдержал и спросил:
– Значит, ваши изыскания провалились?
– Ну что ты! – махнул рукой Старец-2. – Я еще не рассказал тебе про Галеви Таши. Она – тоже мой клон, созданный вместе с Апостолами, но ее я сделал женщиной. И не убил вместе с остальными, так как она не стала заниматься всякой ерундой, лишь попросила доставить ей образцы тканей живого звездолета. И потом она создала Ферму, – произнеся это слово, Старец-2 понизил голос и благоговейно закатил глаза. – Ферма, понимаешь? Это не название – имя. Идем, покажу.
Фермой, как выяснилось, называли Фабрику Информации, или Информационную Ферму, выращенную женским клоном Старца по имени Галеви Таши на основе генетического материала живых звездолетов и людей – гениальному клону удалось совместить два генотипа. Ферма выдавал записи на необычном языке, состоящем из значков, цифр, букв и пиктограмм, соединенных в сложные узоры, на этаком усложненном мультилоге. Старец пояснил, что этот язык, разработанный Фермой для коммуникации с людьми, является геноматематикой, объединяя математику и биологию.
Хозяин представил гостя Галеви Таши, высокой худой женщине неопределенного возраста, к которой относился как к младшей сестре – с любовью и несколько снисходительно, даже насмешливо. Когда Старец ушел, клон стала показывать Стигмате свои владения.

13. Тесный мрак

По словам Галеви Таши, ее с рождения мучила одна мысль: человеческий разум не достаточен для того, чтобы постичь те базовые, окончательные законы, на которых зиждется Мироздание. Мы не смогли опуститься «ниже» теории струн – она оказалась последней после квантовой механики и теории относительности, завершающей в ряду тех, которые еще способен уразуметь даже самый развитый человеческий мозг. Наши погруженные в коллоидную среду нейронные сети просто не способны на большее. Зато они оказались способны вырастить Ферму… и теперь им не остается иного, кроме как быть прислужниками при искусственном Боге.
Так Стигмата понял, что в религиозной иерархии Старца тот не был верховным Богом, но создал еще одного, окончательного Бога, в которого уверовал сам вместе со своими клонами.
Галеви Таши подвела гостя к бронированному окну, покрытому изнутри жирным зеленоватым налетом. За окном открывалась узкая комната, где лежал Ферма, пухлый кольчатый червь размером с человека. От безглазой морды тянулись провода датчиков и сенсоров, рядом были цех сборки и биолаборатория со множеством манипуляторов, которыми Ферма командовал через датчики. По словам ученого клона, в хромосомах Фермы было шесть аминокислотных остатков, а не четыре, как у людей, и еще он видел всей поверхностью своего тела, усеянного фоторецепторами, но в другом диапазоне. Некоторые свои изобретения, в конструкции которых входили металлы, Ферма создавал в цехе, другие – в биолаборатории, третьи выращивал внутри себя, а после как бы рожал, постепенно выдавливая из заднего отдела своего кольчатого тела. Когда Стигмата увидел Ферму впервые, из его бока выпячивался облепленный слизью предмет, напоминающий человеческую руку. Она мелко дрожала.
Стигмату поселили неподалеку от Фермы, и поскольку Старец-2 занимался своими делами, а карлики были молчаливы и пугливы, он большую часть времени проводил с ученым клоном. От нее гость узнал, что Ферма воспринимает свою деятельность по открытию новых законов Вселенной не как занятие наукой, но как искусство; в его сознании, судя по всему, они сплавились в некое «научное искусство», направление мыследеятельности, которое объединяет два этих подхода к реальности и, собственно говоря, оно же и является жизнью Фермы, то есть для него выявление принципов Мироздания и создание новых технологий – способ физиологического существования, он так «дышит». Слияние выражается в том, что для Фермы нет различия между информационной наполненностью сообщения и формой этого сообщения – его научные концепции, на основе которых Ферма после начинает разрабатывать свои технологии, поданы в эстетической форме, которая может вызвать у реципиента духовное переживание. «Какое? – спросил Стигмата. – Покажите». Клон дала ему поглядеть семантическую симфонию – светомузыкальный поток вроде того, который исполнял Старец-1 на крыше Мембраны. Стало ясно, что Старец – лишь жалкий эпигон. Слушая симфонию Фермы под названием «Перекличка Звезд в начале Эры Космогенеза», выражающую сложную научную гипотезу возникновения космических войдов, Стигмата увидел завораживающие картины прошлого и будущего. По мнению клона, тот факт, что мы не слышим послания других цивилизаций, связан с тем, что это не научные послания, но культурно-научные, их форма не менее важна, чем смысл. Смысл мы не можем расшифровать, а форму принимаем за естественные космические сигналы.
Показала Галеви Таши и оружейные разработки Фермы. Недавно он спроектировал солнечный детонатор, по этому проекту к нашей звезде следовало отправить особый модуль, который спровоцирует выброс сверхмощного эруптивного протуберанца. Если все рассчитать правильно, то протуберанец достигнет определенного участка орбиты в тот момент, когда цель будет проходить по нему, и превратит выбранную для уничтожения планету в прожженный до самого ядра ком шлака, в подобие печеной картофелины с обугленной черной корочкой.
Наблюдая за отношением Галеви Таши к Ферме, Стигмата спросил, верит ли она в Бога. Она – ученый, понимающий, как что происходит, свидетель того, как наука постигает мироздание и порождает технологии?
– Конечно! – вскричала клон удивленно. – Сама наука, ее строй и подтверждает, что Бог есть.
– Как, почему? – удивился Стигмата.
– Отсутствие чудес и является чудом! – сказала Галеви. – То, как наука шаг за шагом постигает Мироздание, разбивая его на части и двигаясь по ним, как по ступеням, то, что возможен алгоритм постижения – ведь мы ни разу не столкнулись с ситуацией, когда для постижения какой-то частности необходимо знание всего целиком, нет, мы идем по частностям все выше и выше, – эта познаваемость сложной структуры Вселенной даже нашими сверхскромными силами, без сомнения, есть чудо, подарок Бога, милость Божья к детям своим! Ведь можно вообразить другую Вселенную с фундаментальными законами, не обладающими свойством, которое в математике называется алгоритмической сжимаемостью. В ней было бы невозможно выделить и исследовать какую-либо часть без понимания целого. Тогда научное познание мира, – Галеви Таши повысила голос, – выделение частей из целого, их абстрагирование и движение к абсолютной истине путем последовательных приближений – перестало бы работать. Такую Вселенную можно было бы познать только всю разом, путем невозможного глобального «озарения». Но Бог поселил нас именно здесь, в такой Вселенной, которую выстроил по законам алгоритма! – Последние слова она почти прокричала в лицо гостя, словно убеждала скорее себя, чем его.
После этого Стигмата некоторое время избегал встреч с клоном, зато ему удалось поговорить со Старцем-2, который изложил свое ви´дение будущего человечества.
– Сначала сливались государства, – сказал он, – теперь и люди должны слиться – это естественный процесс. Вопрос о том, как может выглядеть само постчеловеческое общество, требует отдельного обсуждения. Современный человек слишком опасен для той технократической цивилизации, которую он сам же и создал. Причина в его эгоцентризме и ограниченном природными параметрами интеллекте, который подвержен к тому же еще и психическим отклонениям. Общество видоизмененных людей должно стать глобальным человейником, где сохраняется подобие индивидуальности, но исключается асоциальное поведение. Постпостлюди будут повязаны в одну систему сетью, управляемой искусственным суперинтеллектом, где каждый будет относительно свободен, но при этом – на коротком поводке. Такой Маткой, царицей человейника, станет Ферма, а вера в Него будет тем стержнем, что объединит человечество.
– Коллективный разум цивилизации на основе религии? – удивился Стигмата. – Зиждущийся не на культуре, страсти к познанию и общности физиологии – но лишь на общей вере?
– Не «лишь», – возразил Старец, – общность будет основываться на религии, включающей в себя все тобой перечисленное как элементы системы, которая становится не простой совокупностью этих элементов, но чем-то бо´льшим за счет многочисленных взаимосвязей внутри них. С этим все ясно, вопрос в другом: что делать дальше объединившемуся человечеству? Как заставить энергию миллиардов умов течь в едином ритме, не входя в саморазрушительный резонанс? Куда и как прикажешь сбрасывать фрустрацию, нервное напряжение нереализованной агрессивности? Старинным рецептом является общий враг… но где его взять? А если нет общего врага, тогда – общее дело. И делом таким может стать освоение глубокого космоса, освоение Универсума, а за ним и всего Мультиверсума.
Вскоре Стигмата вновь встретился с ученым клоном и спросил, заглядывая в обиталище Фермы сквозь залепленное зеленым жиром стекло:
– Вселенная должна быть переполнена разумными и следами их деятельности. Но она молчит, мы никого не видим и не слышим – почему?
– Я задала этот вопрос Ферме, – сказала ученый клон. – Он думал долго. Что-то считал, затребовал у меня данные с аппаратов «в один конец» – тех, что сейчас летят в поясе койпероидов и мимо Седны, на неделю загрузил четверть центрального процессора Соляра… Потом сказал: Вселенная была создана.
– Создана?! – поразился Стигмата. – Значит… значит, все же Бог? Создатель?
– Нет, по мнению Фермы, это что-то вроде самовоспроизведения Разума. Он доходит до состояния всеведения и всемогущества, а кроме того, заполняет собою весь объем Мироздания. В таком состоянии ему нечего исследовать, нечего желать, нечем заняться. Единственное дело для него – создание виртуальных миров, Мирозданий с различной физикой, чтобы испытывать разнообразные приключения внутри них, развивать всевозможные сценарии. При его могуществе виртуальный мир ничем не отличается от реального… кроме осознавания Разумом того, что он виртуален. Рано или поздно это начинает тяготить. Тогда Разум делает следующий шаг: создает новое физическое пространство – куколку, вращающуюся сферу, в которой взаимное притяжение всех входящих в нее тел равно энергии их общей массы, сферу Большого Равновесия, и с такими условиями, чтобы в какой-то момент в ней могла зародиться жизнь. По мнению Фермы, условия подобраны так, чтобы в каждый момент времени жизнь могла появиться лишь в одной точке Вселенной. Дальше жизнь эта либо гибнет в космической катастрофе – что, однако, происходит редко, – либо, что куда более распространенный вариант, самоуничтожается, либо замирает. Все это длится и длится… пока какой-нибудь цивилизации не удается пройти между Сциллой и Харибдой разрушительного военно-технологического прогресса и бесконечного застоя, когда она навсегда закукливается в вялом самосозерцании на своей планете; удается выйти в космос, разрастись, построить галактическую, потом метагалактическую цивилизацию… Происходит слияние индивидуальных сознаний в единое, которое сливается с самой материей Мироздания и, по сути, само становится Мирозданием… тем самым всесильным, всезнающим Разумом, который, придя к тому, что ему больше нечем заняться, кроме как ради собственного развлечения выстраивать бесконечные виртуальные миры, строит в конце концов и реальное Мироздание – с такими условиями, чтобы когда-нибудь там зародилась жизнь…
– Но для чего это ему?
– Для того чтобы жить дальше. Чтобы меняться – ведь каждый последующий Разум формируется по-своему, на другой основе, в других космологических условиях. Наши создатели, вернее наш создатель – вовсе не обязательно белковый, а равно кремниевый или плазмоидный. Вселенная, откуда он – или, вернее, которой он теперь является, – может состоять совсем из другого набора веществ, скрепленных другими законами, веществ, для которых у нас нет названий, которые для нас непредставимы.
– Но почему наша вселенная не может быть виртуальным созданием этого разума, а мы – просто очередным из его бесчисленных приключений, глобальным скриптом, метасном, лекарством от скуки пролонгированного действия?
– Может, Вселенная и сон. Но я не любитель эскапизма – просто потому, что так неинтересно. Кроме того, если она – сон, то покинуть его мы, дети этого сна, его неотъемлемая часть, не можем. Если же Вселенная создана, но не просто помыслена – есть возможность покинуть ее и увидеть то, что снаружи. Полагаю, Вселенная не полностью замкнута, в ее структуре присутствует минимум одна червоточина – «горлышко колбы», через которое можно проникнуть во внешнюю Метавселенную, где наша реальность – всего лишь точка, безмассовая элементарная частица. Эта червоточина и есть Бог.
– Я не понимаю этого, – признался Стигмата, завороженный открывшейся перед внутренним взором картиной исполинской вереницы миров. – Но я заворожен открывшейся перед внутренним взором картиной исполинской вереницы миров.
– Это еще что! – возразил Старец. – Ты подумай о другом. До победы глобализации культуры развивались, будто животные в экосистеме. Первобытные люди занимали нишу в пищевой пирамиде, а ведь в ней царит взаимоподдержка через смерть: волки едят лосей, те едят траву, если они съедят ее слишком много, то с нехваткой пищи начнут слабеть и волкам будет легче догнать их, но тогда им будет не хватать еды, волки начнут вымирать и будут меньше есть лосей, которых станет больше… Однако человек поднялся над этой системой и сам стал управлять ею. И что? Он принялся воевать сам с собой, естественный отбор перешел на другой уровень: война культур. Такой естественный отбор культур способствовал их прогрессу, «отбирая» наиболее здоровые и приспособленные. Увы, была допущена ошибка: культурам не следовало унифицироваться полностью – ибо не с кем стало бороться. Еще некоторое время унифицированная планетарная культура держалась за счет внутреннего бурления, затем энтропия победила. Но Цивилизация – неравновесная система, она не может пребывать в покое, ибо тогда сваливается внутрь самой себя и, погребенная под своими обломками, гниет, умирая. Нет, ей необходимо экстенсивное развитие… Что дальше? Космос.
– Но дело не только в нем, – продолжила Галеви Таши. – По-старому мы жить все равно не можем. Ты знаешь, что каждое следующее поколение людей болезненнее предыдущего? Ведь мы сломали механизм естественного отбора – стараниями медицины выживают те, кто выживать не должен. Генетические нарушения накапливаются в генофонде, из поколения в поколение больных все больше, дети все хуже приспособлены к выживанию, но и медицина продолжает улучшаться. К чему это ведет? Попробуй reductio ad absurdum, доведи ситуацию до абсурда: через десять поколений каждый новорожденный болен всеми известными болезнями, и с первого мига жизни до самой смерти всесильная медицина беспрерывно занимается его лечением. Абсурд? Но мы идем к этому – хотя дойти до такого, конечно, не можем. Что-то должно произойти, что сломает тенденцию: глобальная война, пандемия, изменение всего уклада жизни… рождение Фермы и объединение человечества под сенью его.
– Чтобы распространиться по космосу, вы решили сделать всех одинаковыми? – спросил Стигмата. – Но это же глупо. Вы не знаете, с чем столкнетесь в космосе. Чтобы справиться с его разнообразием, надо усилить собственное разнообразие. Человечество должно быть разнообразным… даже избыточно разнообразным, дабы совладать с многообразием Вселенной.
– Вселенная изоморфна, – возразил карлик.
– Но только в больших масштабах – а люди, прежде чем достичь их, будут иметь дело с меньшими размерностями.
– Ты не понимаешь! – закричал Старец. – Опять не понимаешь! Разнообразие будет – но разнообразие, возникающее на более высоком уровне, чем различие между склонностями, характером, поведением личностей. Всевозможные паттерны будут порождаться на уровне взаимодействия тысяч личностей внутри человейника, на уровне глобальных нейросетей, единицами которых служат не нейроны, но сознания! Современные люди недостойны космоса. Те, которые станут достойны его, уже не будут людьми. Груз, полученный нами от предков, сама наша натура не позволит нам двигаться дальше. Значит – надо менять натуру. И что же хочешь ты, Стигмата? Откат, топтание на месте, милосердное прозябание? Мы хотим создать пусть бесчеловечное, но движение вперед, хотим увести людей в бесконечность, сделав так, чтобы они перестали быть людьми, направить их в нескончаемый путь по оси времени. А ты? Отказ от истории, вечное возвращение к рождению и смерти, гнили органического земного существования? Тоже бесконечность – но дурная, мертвая, бесконечность бега по кругу? Вечное Средневековье!
– Нет, – сказал Стигмата. – Ты хотите изменить человеческую природу. Но ты меняете ее не туда.
– Не туда? – зашипел карлик. – Не туда! А ты знаешь – куда?! Ты ведаешь путь? Так ты – Бог?
– Нет, я…
– Тогда откуда знаешь, что прав? Или люди просили тебя что-то менять? Те, на планете? Ведь большинству из них нравилась эта жизнь, их устраивало, когда Большой Брат смотрит с орбиты… А ты считаешь, что так жить нельзя? Но откуда ты знаешь? Почему решил за них? Ведь они не просили… выходит, для тебя люди – как бараны, овцы, а ты пастух, вольный направлять их, куда счел нужным?
– Нет, это для вас они как бараны. Вы хотите отравить их религиозным вирусом…
– Отравить? А может, осчастливить? – уже спокойнее продолжала клон. – Различие виртуала и реала – проблема статуса, но не бытия. Утопия и антиутопия – суть одно и то же, вопрос лишь в точке зрения.
Старец не успел договорить: субличность взяла контроль над телом Стигматы, подняла правую руку и выстрелила облачком цианида из указательного пальца. Старец вскрикнул и, захрипев, упал. Со всех сторон карлики-клоны бросились к нему.
– Что ты наделал?! – закричала Галеви Таши. – Ты убил себя! Ведь он – это ты через много лет!
Старец стал опухать, голова его раздулась, черепная кость потекла – он умер через несколько мгновений, и как только стихло сиплое дыхание, слабо клокочущее в набухшей груди, как только угасли побелевшие глаза, карлики налетели на Стигмату.
– Твоя субличность – лишь твое подсознание! – кричала ученая вслед ему, убегающему от преследователей. —
Они – твои дети, а я – вторая твоя половина! Ты убил себя, убил себя!
Стигмата успел сделать лишь несколько шагов – коридор дрогнул, и он упал на пол. Вслед за ним попадали клоны. Коридор гнулся, как огромная змея, стены сжимались – изгибался весь Соляр. Карлики ползли, обратив к беглецу крошечные сморщенные лица, лица Старца… и Стигматы, как он внезапно понял. Крича от ужаса, он полз прочь, а клоны догоняли. Коридор извивался, цепкие ручки схватили Стигмату за щиколотки, когда мир скрутился жгутом, стены и потолок, ставшие липкими и влажными, сошлись – и настал тесный мрак.
– Блаженный Стигмата! – саркастически сказало его подсознание из тьмы. – Только один вдох отделяет тебя от смерти. Что ты будешь делать со своим жалким мгновением?
«Я проживу его, – подумал Стигмата. – А для чего еще существуют мгновения?»
Воздуха не было, он задыхался в вязкой тьме. Но вот сквозь нее пробился лучик света – многоцветного, удивительного света. Мир, сожрав себя, прошел сквозь червоточину и развернулся в новые измерения. Стигмата вытянул руку, ощутил под ладонью липкую влажную поверхность. Рука мелко задрожала. Рывок, еще один… и он выбрался из мягкого кольчатого тела.
Стигмата встал. Крупные комья слизи сползали с него, как мокрый снег по стеклу. Он покачнулся, моргая, похлопал себя по бокам, зажмурился, замер ненадолго, потом огляделся. Странная картина открылась ему. Странная и интересная. Кинув взгляд через плечо, Стигмата увидел мертвого Ферму. Тогда он отряхнул с ног своих остатки слизи и отправился в путь.

Дандарел жив
Сокровенность 

Начать с того, что уже стемнело, дон Дюгон устал и продрог, а до его жилища, стоящего по другую сторону обширного поля, оставалось изрядно – лига, не меньше. К тому же его напугал мальчишка. Но сначала из растущих на обочине кустов вылез дряхлый кот. Он остановился возле Дюгона, разинул пасть, будто собирался сказать нечто важное, и тут на дороге появился преследователь.
На нем были штаны мехом наружу и жилетка. Вместо левой руки – сморщенная культяпка, левый глаз скрыт под черной повязкой, волосы грязными прядями свисают до плеч.
Дон Дюгон не успел опомниться, как юнец поднял тяжеленную булыгу, запустил ею в зверька и размозжил бедняге голову. Дюгон, с младых ногтей любивший кошек, мало что не подскочил, когда мертвое тело упало у его ног.
– Ты что творишь?! – возопил он и потряс кулаками, вознамерившись хорошенько поколотить малолетнего негодяя. А мальчишка присел, широко расставив ноги и ощерившись, свирепо выдохнул:
– Шааааа!
Это было неожиданно и дико, Дюгон даже задохнулся от негодования – мальчишка же отпрыгнул в кусты и пропал, как не бывало.
Опечаленный и раздосадованный, наш герой двинулся к дому не привычной дорогой, то есть узкой тропинкой вдоль лесной опушки, но напрямик, через поле, и путь этот вывел Дюгона к амбару, строению громоздкому, обветшалому, мрачному, которое в других обстоятельствах он всегда обходил стороной.
И надо же было такому случиться, чтобы, как раз когда Дюгон приблизился к стене, облепленной диким мхом, хляби небесные разверзлись. И так-то было темновато, а тут в мгновение ока пала ночь. Тьма водворилась кромешная, небо стало черным, и лишь быстрые вспышки молний тончайшими ветвистыми расколами прочерчивали его – а иных источников освещения более не осталось.
В этих стремительно возникающих и тут же гаснущих адовых всполохах амбар напоминал не строение, воздвигнутое человеческими руками, но замшелую, вросшую в землю каменную глыбу. С трудом открыв перекошенную дверь, мотая лысой головой и бранясь, дон Дюгон втиснулся внутрь.
Здесь было тихо. Перед доном открылся высокий сеновал, к нему приставлена была хилая лесенка. Когда, дрожа от холода, Дюгон взобрался по ней, влажный липкий воздух окутал его лицо, будто платок, вымоченный в застоявшейся воде. Поразмыслив, дон решил переждать бурю и зарылся в сено под стеной. Он замер в роскошном прелом тепле, лежа на спине так, что лишь лицо его не было скрыто, вперив взгляд в наклонную крышу. Под ней залегли глубокие тени, расчерченные узором стропил и обрешетин, коих там было великое множество. Дюгон прикрыл глаза, вспомнил о супруге своей, достойной Мари-Анне, коя, без сомнения, не ложилась спать в ожидании мужа; подумал о том, что она, верно, изрядно в эту минуту тревожится, – и заснул.
А вернее будет сказать, не заснул, но впал в полудрему, от которой очнулся вскоре. Пробуждение не сопровождалось никаким случайным жестом, глубоким вздохом или поворотом головы, тело Дюгона пребывало в неподвижности, лишь глаза его раскрылись.
Причиной же того, что они раскрылись, стал блеклый свет, проникший под Дюгоновы веки, принудивший их вначале затрепетать, а после приподняться. Свет, природа коего так и осталась для дона непостижимой, растворил тени, наполнявшие ранее неясную область над стропилами, – темно-золотистый, почти янтарный, он был подобен свежему меду, растворенному толикой теплого молока.
Озаренные им, по стропилам шли кошки.
Они двигались грациозно, мягко переступали лапками. Здесь были все масти, от черных до палевых. Завидев их, дон чуть было не вскочил, но что-то удержало его. В мерном движении зверьков присутствовало нечто завораживающее.
Лишь лоб да глаза Дюгона были видны сейчас, все остальное скрывало сено. Кошки ходили по стропилам, густой медовый свет ленивыми волнами омывал их. Ощущение сладкой жути наполнило Дюгона.
Удивительное дело – кошки перемещались вроде бы беспорядочно, но в то же время их движение подчинялось скрытому ритму. Никакого смысла в кошках, марширующих по стропилам старого амбара, дон Дюгон, хоть убей, не видел, и все же некая эманация, рябь значительности  исходила от одной точки среди них. Именно это незримое средоточие резонанса, медленно смещаясь от дальней стены амбара к той, у которой возлежал дон, и придавало подобие упорядоченности, создавало таинственную ритмичность в движении зверьков. Дюгон вглядывался: ему казалось, что если он сумеет хорошенько рассмотреть, вычленить эту точку, то поймет, в чем тут суть. Источник, от коего пульсациями расходился ритм, подобно деревянной пробке на волнах, то погружался, исчезая в неупорядоченном движении кошек, то выныривал к поверхности, более явно обозначая свое присутствие среди хаоса. Глаза Дюгона заслезились от напряжения.
И вдруг он понял, в чем дело.
Странным образом кошки не встречались на пересекающихся балках, каждый раз ухитряясь проскользнуть одна перед другой… но вот, на дальнем стропиле, пара кошек сошлась. Зверьки приостановились, один ткнулся мордочкой в ухо другого, словно нашептывая что-то, после чего они разошлись. Та кошка, что будто бы получила некое послание, была черной. Дюгон вперил в нее взгляд, стараясь не упустить из виду омываемый медовыми волнами силуэт. Брюнетка преодолела извилистый путь и ткнулась в ухо еще одной кошке, передавая послание дальше. Затем все повторилось: соприкосновение двух зверьков, этот фокус тайного смысла, медленно плыл в ряби света, приближаясь к Дюгону. Тишайший шелест пушистых лапок, то делавшийся чуть громче, то почти совсем стихавший, призрачной вуалью висел над сеновалом; в такт ему, то угасая, то разгораясь, колебался медовый свет. Дон лежал недвижимо, лишь зрачки его исподволь смещались, будто незримой нитью соединенные с источником ритма. Внутренний трепет нарастал, руки Дюгона под сеном дрожали. Колебания света усилились, янтарный оттенок его поблек, свет набух подобно грозовой туче, утратив свою медовую консистенцию, сделался темно-коричневым. Вот две кошки на стропилах сошлись ближе, вот – еще ближе, а вот одна из них приблизила мордочку к уху третьей… и настал тот миг, когда средоточие ритма настигло Дюгона. Прямо над ним палевая красавица ткнулась в ухо изящной блондинки, и тишайший, нежнейший, напрочь лишенный чего-либо человеческого голос молвил:
– Передайте Дандарелу, что Дарандел мертв.
Тут какое-то умопомрачение снизошло сверху, от стропил, на Дюгонов рассудок. Медовый свет обуглился, загустел, сделался черен, померк; и не помня себя от необычайной, умопомрачительной дивности происходящего, дон вскочил, минуя лестницу, свалился на пол, распахнул дверь и вывалился из амбара.
Дождь перестал; небо, распахнувшееся вширь и вглубь, зияло над полем прекрасной, крапленной звездами чернотой. Дюгон несся вперед, меся сапогами грязь, бежал, спотыкаясь, чуть не падая, через поле – и остановился, лишь когда из тьмы выступил его дом. Только здесь к нему вернулась способность мыслить связно. Мыслей, впрочем, никаких не было, лишь удивление, необъятное, подобное океану, волнами прибоя билось в брега его рассудка.
Сквозь окошко лился уютный свет. Дюгон встал под дверью, отряхнулся. Несколько раз он, вздрагивая, глядел назад – дону чудилось, что во тьме за ним идут кошки; но нет, там не было никого. В конце концов, более или менее приведя в порядок одежду и мысли, Дюгон открыл дверь и вступил в свой дом.
Родное жилище встретило его покоем и привычным уютом. Супруга дона, достойная Мари-Анна, женщина дородная и несколько задумчивая, чтобы не сказать – бездумная, сидела с вязаньем в большом кресле посреди комнаты. Россыпь углей алела в зеве камина, на столе достывал ужин. Услыхав стук двери, Мари-Анна положила вязанье на укрытые пледом полные колени и медленно подняла голову.
– Мари! – сказал Дюгон, делая шаг к ней. – Вы не поверите, что сейчас приключилось. Дождь заставил меня укрыться в амбаре – помните тот старый амбар посреди поля? Я забрался в сено и заснул, а когда пробудился, надо мной были кошки. Они ходили по стропилам туда-сюда, туда-сюда… – Дон запнулся, осознав, что никакими словами не сможет передать необычайность картины, свои ощущения от сокровенного ритма, что владел движением зверьков. – И внезапно… Мари, слышите меня? Внезапно одна из них сказала другой… Я разумею, как дико звучит это, но вы только подумайте, она сказала ей: «Передайте Дандарелу, что Дарандел умер».
Дон умолк, заново изумляясь произошедшему в амбаре. В продолжение его слов супруга медленно, как только она и умела, перебирала пальцами нити вязания на своих коленях, теперь же ее бездумные глаза уставились на Дюгона. Под ней что-то шевельнулось, качнулся свисающий до пола плед, и домашний кот четы Дюгонов выбрался наружу.
– Ох! – только и смог вымолвить дон, ибо вид кота ошеломил его. Толстый, неповоротливый лентяй, отродясь не ловивший мышей, всю жизнь проспавший под креслом хозяйки, переменился необычайно. Обрюзгшее тело словно иссохло, отощало, лапы вытянулись, серая шерсть встала дыбом. Зверь прыгнул в камин, подняв алую завесу искр, взлетел, скребя когтями, в трубу, и клокочущий безумным восторгом голос донесся оттуда:
– Умер?!! Так теперь я кошачий король!
Вслед за этим кот, уподобившись клубу серого дыма, взвился по дымоходу. Говорят, никто из смертных более не видел его.

Племя воздушных шаров

Ночью в таких местах хочется умереть. 

Растущие вдоль железнодорожной насыпи пыльные кусты, гниющий кривой овраг, чахлое редколесье, весь этот мертвый пейзаж, похожий на выцветшую фотографию, – он появляется, лишь когда, грохоча колесами, мимо проносится поезд и пассажиры со скуки глядят в окна. Днем здесь летают птицы, бегают одичавшие собаки, а иногда к насыпи забредают пьянчужки из колхоза, называемого теперь фермой… Днем, конечно, этот пейзаж есть. Но не сейчас, не ночью. Ночью поезда проезжают редко, птицы не летают и собаки спят, а потому здесь все исчезает.
Возьмем Эйфелеву башню. Она высится посреди города, как длинная свеча, поставленная в центре блюдца, у всех на виду. В дождь, грозу или бурю, глухой ночью или ясным утром – всегда с разных сторон к ней обращено множество взглядов, которые укрепляют ее, пригвождают к стене реальности. Или пирамида Хеопса, Стоунхендж, Колосс Родосский: это такие значительные, оставившие след в истории постройки, они стабильны уже сами по себе, явственны и незаурядны; множество людей помнят о них, думают о них, рассматривают фотографии и открытки с ними, а потому Стоунхендж и пирамида не могут не быть всегда – и если вокруг полно зевак, и если пусто. Но кривой овраг и пыльные кусты вдоль старой железнодорожной насыпи… Нет-нет, это же несерьезно, они слишком обыденны, слишком дурны и безобразны в своей мертвой бессмысленности. Никто никогда не рассматривал этот пейзаж, чтобы запомнить его. Эйфелева башня расположена словно на шумном, ярком перекрестке, на столбовом пересечении магистральных дорог реальности, а места вроде этого – будто в дальних, затянутых блеклой паутиной закоулках пространства, и когда их никто не видит, они сами собой накрываются густыми тенями, цепенеют, впадают в спячку, растворяясь в теплом сумраке. Овраг, кусты и редколесье теряют свой смысл, поглощаются небытием и становятся аморфной субстанцией неопределенного цвета, которая лишь под чьим-нибудь взглядом может вновь обрести суть и форму оврага, кустов, редколесья; ночной пейзаж есть, только когда его видят, а когда не видят – его нет как нет.
Но сейчас пейзаж присутствовал просто потому, что ведь не могли они с Валерией висеть в пустоте. На смятой траве была расстелена рубашка Андрея, он лежал на ней спиной, а на нем лежала Валерия.
– Здесь неприятно пахнет, – сказала она, приподнимаясь. – Пойдем.
Андрей моргнул, пытаясь отделаться от ощущения, что, пока они лежали неподвижно, с закрытыми глазами, вокруг была лишь серенькая, тихо пузырящаяся пена ночи, и только теперь, когда они зашевелились и посмотрели на окружающее, ничто  под их взглядами мгновенно обратилось склоном насыпи и глинистым оврагом.
– Интернат уже закрыли, – возразил Андрей. – Дежурный внутрь не пустит.
– Не лежать же здесь всю ночь.
– Почему? Можно и…
– Нет, холодно будет.
И вправду становилось прохладно. А еще очень уж тоскливо. Неудачное место для любви, неудачное время. Ночью в таких местах хочется умереть.
– Ладно, пойдем.
Валерия встала на колени, Андрей сел, натягивая рубашку.
– Ноги тут поломать можно, – пробормотал он спустя минуту, обходя овраг и шелестя сухим бурьяном.
Валерка шла следом, обеими руками вцепившись в его ремень. Еще одна особенность подобных мест – тишина, такая же мертвая, как и все остальное: ведь если здесь и есть что-то, способное издавать звуки, то нет никого, кто эти звуки может услышать… а значит, и звуков никаких нет. Но сейчас тишину нарушали треск бурьяна и шорох осыпающихся по склону твердых комочков глины.
Миновали овраг, обошли лужу грязи. Возле дерева, растущего немного в стороне от границы редколесья, Андрей остановился и сжал ладонь Валерии.
– Ты чего? – спросила она.
Он молчал, глядя то на оставшуюся позади насыпь, то на деревья, сквозь которые должно было виднеться поле, но не виднелось ни черта, лишь черная пустота.
– Что случилось?
– Понимаешь, я вдруг направление потерял. Не могу сообразить, куда идти.
– Как это потерял? – Валерия шагнула ближе. – Не говори так, а то мне становится страшно.
– Извини, Валерка, просто смотрю… вокруг темно и…
– Испугался?
– Нет, при чем тут? Не испугался. Ну, то есть, может, и испугался, но не в том смысле, что темноты, а просто тут так…
– Грустно? – спросила она после паузы. – Здесь грустно, да? Мне тоже кажется.
– Вот, грустно. Или даже не грустно, а… Не могу сказать как. Мы вроде не на Земле, а непонятно куда попали.
– В Атлантиде, – сказала Валерия, подумав. – Провалились сквозь время и попали в Атлантиду.
– И интерната больше нет, – подхватил Андрей, обрадованный, что она понимает. – Ни фермы, ни коровников…
– И железной дороги тоже нет, а вместо нее… Ой, откуда эта веревка?
В кроне дерева зашуршало, и Андрей различил свисающий канат. Тот медленно плыл над землей, цепляясь за ветки. Лохматый конец мотался из стороны в сторону.
– Что это такое? – прошептала Валерия.
Прозвучало сдавленное проклятие. Когда на них стало медленно падать что-то округлое и темное, Андрей отскочил, потянув за собой Валерку.
Он споткнулся и сел в траву, выпустив руку девушки, глядя на большую корзину, которая, ломая ветки, опускалась сквозь крону. Воздушный шар слабо мерцал в темноте. Кажется, он был поврежден: сфера морщилась, из нее с тихим шипением выходил газ. В конце концов корзина ударилась о землю, а шар повис, запутавшись в ветвях. Невысокий мужчина выбрался из корзины и встал перед невольными свидетелями аварии, уперев руки в бока.
– Прилетели, значит, – произнес он, поправляя широкополую соломенную шляпу. – А все из-за вас.
– Почему? – спросила Валерка.
Незнакомец повернулся и заглянул в корзину. Странное дело: в первое мгновение Андрей не заметил на нем никакой шляпы, и только когда мужчина коснулся ее пальцами, она обозначилась, проявилась на голове.
– Понадеялся на вас, лег вздремнуть, шар к дереву и подплыл, – пояснил он, копаясь в корзине. – Теперь зашить надо, пока газ весь не вышел, ага.
– Вы нас видели сверху? – Валерия наконец сообразила, что все это время за ними, возможно, наблюдал с небес какой-то старый извращенец. – Зачем вы тут висите?
– Говорю ж: долго не смотрел, только увидел, сразу устроился поспать. Ну, думаю, меньше чем за час они не управятся, значит, есть немного времени перед дорогой. Спешу я, но устал сильно, вот и, ага…
Мужчина – то есть силуэт, слабо озаренный висящей на стропе масляной лампой, – вытащил откуда-то мерцающий серебром клубок. Пока они с Валеркой разговаривали, Андрей пытался сообразить, как называть незнакомца. Неудобно все время соотносить его со словом «мужчина»… Тот, кто летает на самолете, – летчик, в вертолете – вертолетчик. А кто летает на воздушном шаре? Воздушник? Шаровик? Воздухошарник?
– Вы кто? – спросил Андрей.
– Брежия, – сказал мужчина. – Лито Брежия, ага.
Его фигура проступила в полутьме явственнее. Произнесенное имя будто высветило подробности, как на фотобумаге, проявились длинные седые усы, матросская майка в черно-белых полосках, крепкие руки, короткие штаны, толстые волосатые щиколотки, кеды…
– А вас как звать?
– Я – Валерия, – сказала Валерка. – А это Андрей.
– Вижу, ага. – Лито Брежия прищурился. Кажется, он до сих пор тоже видел молодых людей не очень-то ясно, а теперь вот разглядел в подробностях.
Они помолчали, изучая друг друга. Брежия произнес:
– Валерия, ты шить умеешь? – Он протянул девушке клубок. – Спешу я. Сможешь прореху заштопать?
– Не знаю… Давайте… – Валерка неуверенно взяла серебристый клубок и длинную толстую иглу.
– Юноша, а нам с вами пока костер следует развести. Порошок у меня еще остался для газа. Давайте за ветками.
Валерка, вдев нить в иглу, медленно подступила к опавшей сфере. Лито Брежия пошел к редколесью, и Андрей в полной растерянности поплелся за ним.
– Никогда не видел в наших местах воздушных шаров. – Он нагнал Лито, когда тот уже, кряхтя, собирал хворост. – Вы из города? Там выставка недавно была, наш учитель ездил, рассказывал, на ней и шары запускали…
– Не из города я, нет, – ответствовал Брежия, показывая вверх. – Оттуда, ага.
– Откуда – оттуда? – не унимался Андрей, собирая сухие ветви. Обычно он стеснялся разговаривать с малознакомыми людьми, но тут его разобрало любопытство. – С базы какой-нибудь спортивной? А газ какой? Теплый воздух от костра? Разве он такой большой шар поднимет?
Зажав ветки под мышкой, Брежия ткнул пальцем в мешочек, висящий на ремне. А ведь раньше Андрей никакого мешочка не видел. Вроде как и не было там ничего, но когда воздухошарник на него указал, отметил его наличие, – только тогда Андрей и осознал присутствие этого предмета на поясе Брежии.
– Это клубодан, юноша. Сами сейчас все увидите. Вы бы поспешили, ассасины могут появиться.
– Кто?
Брежия не ответил. Собирая хворост, он углублялся в редколесье, и Андрей потихоньку двигался следом. Воздухошарник вдруг воскликнул:
– Лужа!
– Что? – не понял Андрей.
– Черная лужа. Пена тут!
Андрей заглянул через его плечо. Слева, в узком овражке, темнота сгущалась, словно выпала там густым осадком.
– Ага! Квантовыми флуктуациями ее еще называют… Идемте назад быстрее. Раз уже и пена ночи тут, так точно скоро ассасины заявятся. – Брежия поспешил обратно, и пришлось топать за ним, обеими руками прижимая собранные ветки к груди.
– Какие ассасины? – спросил Андрей, когда они вернулись.
– Черные.
Валерка уже заканчивала штопать – прореха на сморщенном серебристом материале была почти не видна. Наружу успело выйти много газа: сфера еще держалась в воздухе, но поднять корзину с человеком, пожалуй, не смогла бы. Только сейчас Андрей заметил, что она выглядит необычно для оболочки воздушного шара – у тех снизу должно быть отверстие, через которое можно заглянуть внутрь, но здесь ничего такого не наблюдалось. От мерцающей ткани спиралью тянулась полотняная труба, нижний ее конец крепился на дне корзины.
Лито Брежия, беспокойно оглядываясь, сложил ветки горкой, Андрей бросил сверху свои. Воздухошарник достал спички, наклонился и зачиркал.
Валерка, положив клубок с иглой в корзину, подступила к нему.
– Вы что тут делали? – спросила она. – Зачем следили за нами?
Начал разгораться огонек, и Брежия, убрав спички в карман, присел на корточки.
– Не за вами я следил, – произнес он, с опаской поглядывая на рощу. – Я за местом наблюдал, чтоб не исчезло.
– Что?! – изумился Андрей.
– Да вы поглядите вокруг! Видите, здесь все почти мертво? Еще немного – и совсем пропадет. Мы по ночам и висим над такими местами, наблюдаем, чтоб не сгинули.
Андрей и Валерка уставились друг на друга. Брежия тем временем подошел к корзине, что-то подергал там и вернулся, волоча за собой конец торчащей из шара полотняной трубы. Конец этот оказался широким, будто воронка у лейки.
– Вся в масле… – проворчал он. – Вбейте три колышка вокруг. Нет, лучше четыре.
В конце концов воронку закрепили над огнем с помощью веревок, протянувшихся от нее к колышкам, которые Андрей воткнул в землю с разных сторон в метре от костра.
– Подержи.
Андрей схватился за трубу, чтобы не упала в огонь, а Лито Брежия снял с ремня мешочек. Развязал, сыпанул содержимое в костер. Зашипело, взвился белый пар, запахло как после сильного дождя с грозой. Воронка дрогнула в восходящих струях…
– Теперь отпусти, – велел Лито.
Она повисла, удерживаемая натянувшимися веревками. Труба, до того сморщенная, лежащая на земле, приподнялась и расправилась. Газ стал наполнять оболочку.
Лито побежал к дереву, вцепился покрепче в стропы и выдернул шар из ветвей. Сфера начала медленно расправляться, одновременно приподнимаясь. Лежащая на боку корзина качнулась и встала на ребро. Брежия схватился за веревку, что тянулась от ее днища, обвязал вокруг ствола.
– Клубодан вырабатывает эфирий, – пояснил он молодым людям, вернувшись к огню. – Когда наполнит шар – я и взлечу.
Они встали вокруг костра. Валерка с Андреем смотрели на воздухошарника, а тот с тревогой озирался.
– Вы кого выглядываете? – поинтересовалась Валерка. Она, в отличие от Андрея, все еще относилась к Лито Брежии настороженно, даже, кажется, слегка враждебно.
– Черных ассасинов? – предположил Андрей.
Брежия поправил соломенную шляпу на голове.
– Ага. Они наши враги.
– Чьи враги? – спросила Валерка.
– Ну чьи-чьи… Наши. Племени воздушных шаров. Шли бы вы теперь домой, молодые люди.
– У нас нет дома. – Валерка бочком обошла костер и встала возле Андрея, взяв его за руку. – Мы интернатские. Что это за племя такое?
– Крестоносцы мы, – пробурчал Брежия. – Были когда-то, ага. А теперь что делать? Летаем вот… парим, так сказать. Земля маленькая стала, так мы смотрим, чтоб она совсем не запропала. Скукоживается пространство, понимаете? – заговорил он сумрачно, с тоской даже в голосе. – Десять столетий назад – вон какая огромная была. Азия – как все равно другая планета, идти – не дойти. А Атлантический океан? Целый мир, бесконечный. Индийский вот тоже… Австралия за ним – да мы и не знали, что это за Австралия такая, навроде Венеры или там Сатурна: далекие дали. А теперь что? Совсем крошечная. Плюнешь – и в Китай попадешь. Повернулся, шаг сделал – уже в Америке. А почему? Потому что куски пропадают, вываливаются, мир все меньше и меньше. Понимаете, ага?
– Понимаем, – прошептал Андрей, и вправду понимая.
– Так это у вас работа такая? – Валерка, кажется, тоже прониклась важностью миссии бывших крестоносцев. – Смотреть, чтобы…
Лито Брежия горестно махнул рукой. Костер у его ног горел ярко, белые струи втягивались в трубу. Оболочка шара уже полностью расправилась, висела, приподняв над землей корзину, удерживаемая лишь веревкой.
– Работа, как же… Никакая не работа! Это по необходимости. Надо же кому-то этим заниматься. А вообще-то мы Атлантиду ищем. Царство пресвитера Иоанна, да пламенеет имя его. Мы зачем тогда в поход пошли? Оттон писал: «Есть царство на Востоке в окружении враждебных сарацин». Хотя и он ошибался. Полагал, что в Средней Азии царство, где все счастливы, по ту сторону Армении и Персии. А на самом деле – нет, не там оно. Царь-священник правит в нем, пламенный Иоанн! И Отшельник-то, Петр наш, в Иерусалиме узрел видение. Сказано ему было: собери войско и освободи царство от неверных… Ну, мы и пошли освобождать.
– Так царство Иоанна было в Атлантиде? – удивился Андрей. – Что-то я не пойму. А почему тогда вы на восток?.. Атлантида ведь в Атлантическом океане, это вам на запад надо было…
– Дурак ваш Платон! – возмутился Брежия. – Слухов насобирал всяких, умник. Какой Атлантический океан? В Индийском она, ближе к Суматре! Была. Теперь… теперь пропала. – Вдруг, будто опомнившись, он поворотился влево-вправо. – Идите вы себе восвояси. Еще ассасины нагрянут…
Валерка топнула ногой.
– Никуда не пойду! Вы что себе думаете? Такого нарассказать – и чтоб мы после этого ушли? Теперь объясните все до конца!
Она говорила именно то, что думал Андрей. Уйти сейчас? А после всю оставшуюся жизнь искать всякие заброшенные места и хорониться в них по ночам, выискивая в небе очертания серебристой сферы?
– Кто такие ассасины? – начал он, и тут Брежия подскочил так, что шляпа чуть не слетела с головы.
– Идут! – завопил он, хватаясь за конец трубы. – Вон, ага!
Валерка прижалась к Андрею, а он прижался к Валерке. За оврагом что-то шевелилось – три тени, как черные лодки, быстро приближались, рассекая ночь, тянули за собой струи небытия.
– Бегите! – Лито, вырвав колышки из земли, уже волочил конец трубы к корзине.
Тени расходились, брали пространство между редколесьем и насыпью в клещи. Валерка вскрикнула, рука ее исчезла из ладони Андрея. Потемнело, костер вроде и не погас, но почему-то стал теперь куда тусклее, языки пламени поблекли. Андрей метнулся в одну сторону, увидел прямо перед собой что-то большое и страшное, бросился обратно, краем глаза заметил мерцающую сферу, две фигуры возле нее, закричал: «Валерка!..» После этого стало совсем темно.

– Как он с горы тогда сиганул, а? Мне и поплохело – страх…
– Могучий старичок был, да. И мы теперь, братия, должны отомстить за него всенепременно.
– Так мы и мстим, братия. Чё, очухался ли?
Андрей сначала сел, а уж потом открыл глаза, и тут же от наполняющего воздух сладковатого запаха у него закружилась голова. Рядом с ботинками тихо зашипело, он отдернул ногу – к туфле подбирался черный пузырящийся язык, стелился по земле… или, скорее, сквозь , растворяя ее на своем пути.
Возле сосны сидел смуглый здоровяк с длинными усами, облаченный в черное бесформенное одеяние и перепоясанный багровым поясом. Усы у него были чудны´е: под носом прямая полоска, а дальше они круто загибались вверх и тянулись прямо, напоминая двузубую вилку, причем сломанную – правый, короткий ус заканчивался примерно на середине щеки, а кончик левого закрывал глаз.
– Где Валерка?
Усач повернул голову, указательным пальцем осторожно отвел в сторону левый ус, чтоб не мешал смотреть, и вдруг шумно выдохнул, пустив струю темного дыма. Андрей подался назад. Пена запузырилась, поползла к курильщику. Дымовая струя изогнулась дугой, будто это было нечто тяжелое – вода, к примеру, пущенная из шланга не слишком сильным напором. Ассасин сунул погрызенный мундштук старой трубки между зубов, глубоко затянулся и выдохнул на черную массу вторую струю. Пена начала колыхаться.
– А она кто? – лениво ответил ассасин вопросом на вопрос.
С другой стороны Андрея несильно ткнули в бок, он оглянулся. Второй ассасин рассматривал его с вялым любопытством. Лоб у этого был совсем низким, в два пальца шириной; левый глаз, небольшой и круглый, располагался заметно ниже правого – большого и овального, выпученного.
От сладкого духа вновь закружилась голова и начало подташнивать.
– Так чё с терпилой делать будем? Лишим жизни через отсечение вместилища разума?
Усач захохотал, качая головой и хлопая себя ладонью по ляжке.
– Отомстим ли, братия, за нашего предводителя? – ухнул сзади еще один голос, да так неожиданно, что Андрей вздрогнул.
Обхватив себя за плечи, он с опаской оглянулся. И раньше было темно, а теперь как-то уж совсем почернело. И холодно становилось. По земле ползли, извиваясь, языки пены, вылизывали чахлую траву и глину, растворяли их. За деревьями ничего не было видно, будто теперь позади редколесья разверзся лишенный звезд космос.
В вязкой смоляной мгле что-то сдвинулось; медленно проявились блеклые линии, стали четче, сошлись силуэтом, тот приблизился – и возник еще один ассасин, обладатель многочисленных тонких косичек. Они шевелились, изгибались, концы их приподнимались позади и вокруг головы, но в первые секунды Андрей не смог понять, что´ это с ними. У третьего ассасина нос, явно когда-то сломанный, с прогнувшейся переносицей, съехал далеко вбок, так что крошечные, вывернутые наружу черные ноздри располагались где-то над правым уголком рта. В одной руке – кривая сабля, в другой скальп… Андрей рывком подобрал ноги и привстал, но тут же сообразил, что это всего лишь вырезанный кружок почвы с торчащей травой, за которую ассасин держал ее.
– Возрадуйтесь, братия! – хрипло воскликнул волосатый, кинув землю на середину полянки. – Я урезал еще долю мира, отмщая за нашего Старца! От трофей!
– Круто… – зевнул кривоглазый.
Косички покачивались, приподнимаясь и опускаясь… наконец Андрей разглядел, что концами они привязаны к нескольким птичкам с тонкими прямыми клювами, а еще к большому мохнатому шмелю и стрекозе. Шмель жужжал, стрекоза стрекотала, а птички тарахтели, быстро взмахивая крылышками.
Третий ассасин плюхнулся на траву и спросил:
– Ну так чего, раскочегарим, братия?
– Клубодана не осталось, – возразил кривоглазый.
– Так черного возьмем…
Кривоглазый и волосатый достали трубки. Усач, осторожно сжимая свою за мундштук, чашечкой зачерпнул пену ночи. Остальные последовали его примеру. Волосатый достал откуда-то большую, размером с указательный палец, спичку, огляделся и вдруг чиркнул о лоб кривоглазого. Тот отпрянул, выругался, а потом захихикал. Спичка вспыхнула ярко-синим гудящим огоньком, густые фиолетовые тени легли на лица, превратив их в скопище ямок и освещенных бугорков. Ассасины пустили спичку по кругу и не спеша прикурили. Затем кривоглазый вонзил ее головкой в землю – еще секунду или две она горела, озаряя почву изнутри, так что та налилась синим свечением, затем погасла.
Все трое одновременно затянулись.
Исходя пузырями, беззвучно булькая и дрожа, пена ночи поползла из-за деревьев. Трава чернела на глазах, иссыхала, превращаясь в ломкие спиральки, а стволы берез стали почти прозрачными.
Кривоглазый, сунув мундштук в зубы, затянулся особенно глубоко, с такой натугой, что Андрею показалось: сейчас у него дым пойдет из ушей. Этого не произошло, зато когда ассасин наконец выдохнул дым, левый круглый глаз его… Не может быть! Андрей мотнул головой, решив, что это лишь игра света и теней на лице курильщика, что на самом деле ничего такого не происходит. Левый глаз рывком съехал по щеке примерно на сантиметр…
Затянувшись еще по нескольку раз, ассасины удовлетворенно откинулись; двое легли на траву, а волосатый привалился спиной к истончившейся березе. Все смотрели прямо перед собой и не моргали. У волосатого, когда он выдыхал, дым выстреливал из ноздрей двумя тонкими струйками, они сходились, образуя узкий треугольник, и дальше завивались спиралью.
– Что-то я, братья… – промямлил усатый. – Что-то я как-то странно себя чувствую.
– Ага… – согласился волосатый, выпуская дым тонкими короткими змейками, которые, извиваясь и шипя друг на друга, быстро уползали наискось вниз и исчезали в земле. – Мнится мне, что в голове моей – черный пух, хлопья ненасытного мрака.
Кривоглазый, задумчиво нахмурившись и скосив правый глаз вверх, так что зрачок почти исчез под бровью, в то время как левый на щеке быстро вращался, подтвердил:
– И я, и я… уж таким эзотеричным себя ощущаю, братья…
– Как же, эзотеричным… сакральным до умопомрачения – тайным центром мироздания чувствую себя я.
– Оккультным… – не согласился волосатый, начиная покачиваться влево-вправо. – Я – Пуп Земли.
– Что там – оккультным… я чувствую себя трансцендентальным, как маятник Фуко.
– Маятник – тьху, плевое дело. Я ощущаю себя печатью Соломоновой…
– Ха, печать! – фыркнул кривоглазый. – Тоже мне, Гурджиевы дети… Я же – что твоя Великая Энеограмма!
Остальные уважительно примолкли.
Про Андрея на время забыли. Стараясь не привлекать к себе внимания, он встал и пошел в обход поляны, перешагивая через вытянутые ноги. Ассасины молча косили на него масляно блестящими глазами. Как же отсюда уйти? Земля в круге света от костра еще видна, но дальше – ничего…
– А с этим-то чё решим? – Усатый дернул Андрея за штанину, когда тот проходил мимо. – Давайте порешим?
Наступила пауза, затем ассасин хихикнул. Тут же отозвался кривоглазый, к нему присоединился волосатый, и вскоре вся троица дергала ногами, содрогаясь в приступе хохота.
Андрей, махнув рукой, сел, обнял колени и уставился на подбирающуюся к носкам дешевых интернатских туфель пузырящуюся лужу. Та под пристальным взглядом немного отползла и потянулась в обход.
Достав саблю, волосатый начал выписывать клинком разные фигуры, хихикая и помаргивая, когда острие свистело около носа. Дым он выдыхал небольшими порциями, в виде то маленьких черепов, то перекрещивающихся полумесяцев, то квадратов, то ромбов. Две птицы, привязанные к косичкам волосатого, сели ему на темя и стали выклевывать что-то из сальных спутанных волос. Шмель, рассерженно гудя, гонялся за стрекозой вокруг головы, выписывая орбиты, будто спутник вокруг планеты. Неподалеку что-то затарахтело; Андрей сначала поднял голову, потом вскочил, оглядываясь.

– Куда вы летите?! Надо вернуться за Андреем!
– В Атлантиду. Без нее нет жизни, лишь блеклое существование.
– Да ее же нет!
– А вот и есть. Она – мечта. Только в нее перестали верить, забыли – и она накрылась пеной ночи.
– Вы что несете? Какая пена ночи?! Это бред какой-то!
– Не бред, не бред. Друг твой ее видел в той роще, черная такая. Места всякие выедает, когда никто их не видит, не знает, не помнит… – Брежия вздохнул и отвернулся, глядя вперед.
Шар летел в сильном ветре, но невысоко, немногим выше крон деревьев. Прохладно – Валерка поежилась. И ничего не видно. Начало светлеть, но налившиеся густой синевой облака затянули землю.
– Что за пена ночи, вы объясните?
– А? – Брежия оглянулся, моргая, будто уже забыл о Валерке. – Это всё ассасины. Их один сумасшедший старик подсадил на клубодан, они ради него на все были готовы. А теперь с черного на белый перешли, совсем свихнулись.
Резкий порыв ветра качнул шар, и корзина накренилась. Валерия, вцепившись в локоть Брежии обеими руками, уперлась коленом в плетеный борт. Крестоносец ухватился за стропу, потянул – шар выровнялся. Но ветер становился все сильнее, гудел, подвывал. Корзину болтало.
– И при чем здесь эта пена?! – выкрикнула Валерка.
– Я ж говорю: это всё ассасины! – Брежия тоже повысил голос. – Как мамалюк захватил их замок, так Старец, предводитель ихний, сиганул с вершины Горы Мира, ага! А он один среди них мог клубодан делать. И как повелителя не стало, так они окончательно разум и утратили. Стали вырезать куски бытия. Мстят они так! Всем мстят! Мы потому и поднялись в небеса – чтобы они нас не достали, пока не пришел срок! – Теперь он не говорил, а кричал. – Ассасины же приноровились пену курить, и грезы их, фантазии – материализуются, и они ими пользуются, ездят на них или еще что…
На короткое время шум ветра стих, шар почти неподвижно завис над равниной у границы леса. Валерка перегнулась через край корзины, глядя вниз.

То, что вылетело из темноты, издавало натужное, с поскрипыванием и треском, жужжание. Как и в случае с крестоносцем, составляющие эту штуку элементы возникали перед взглядом Андрея по очереди, как бы сами по себе, и лишь затем складывались в единое целое. Сначала он увидел нос, черный и кожистый, а над ним – круглый темный глаз. Тот равнодушно глянул на Андрея, послав ему в лицо конус черного света, от которого всё вокруг сделалось мглистым и едва различимым, затем посмотрел в сторону, переместив конус вдоль полянки и погрузив во мглу ассасинов.
И только потом стала видна поросшая короткой шерстью спина с несколькими потертыми кожаными седлами, тугие бока в залысинах… Чуть позже возникли лапы – мощные, с вывернутыми наружу ладонями-лопатами. По бокам между лапами тянулись железные полозья в налете ржавчины, а из коленных суставов торчали педали вроде велосипедных, кривые и короткие. Между треугольными, прижатыми к голове ушками виднелась вилка руля, за который держался, восседая на загривке и медленно вращая жутко скрипящие педали, лопоухий ассасин.
Когда все элементы на глазах у Андрея медленно собрались воедино, он решил, что этот агрегат более всего напоминает крота, но очень уж большого, размером с корову.
– Чё застопорились, обреченные? – возопил приезжий, снимая ноги с педалей. – Верховный пришел!
Велокрот завис невысоко в воздухе. Нос затрепетал, ноздри расширились, втягивая витающий над поляной дурманный дымок. Агрегат судорожно дернул правой передней лапой, так что зазвенела, заколыхалась провисшая цепь, и оглушительно чихнул, при этом рывком отлетев на пару метров назад.
– Стоять, плешивый! – Седок крутанул педали, заставляя его вернуться на прежнее место. – Враги наши двигаются в последний поход, и нам до´лжно их всех на хрен покрошить. Грядет мировая гроза. Не попустим, братия!
Спрыгнув на землю, лопоухий начал пинками поднимать остальных.
– Приход у вас, ленивые? Залазьте на летягу и немедля в путь!
Все еще хихикая, усач, волосатый и кривоглазый полезли на велокрота. У кривоглазого левое око к тому времени сползло к подбородку и съежилось до размеров копеечной монетки. Птички, шмель и стрекоза, надышавшись темного дыма, который извергал волосатый, бестолково кружились, сталкивались и разлетались, образуя дрожащий нимб вокруг головы. Усач то и дело икал, выпуская дымовые пентаграммы, гептаграммы и звезды Давида.
Старший ассасин наконец заметил Андрея:
– А ты кто? Убиен должен быть ими, почто жив еще?
– Так они отъехали, – со злостью ответил Андрей. – Вы за воздухошарником полетите? Возьмите меня.
– Ах-ха! – засмеялся предводитель, но тут же раскашлялся и начал стучать себя по груди.
– Годь, Хасан, щас я его… главы лишу! – Забравшийся на велокрота кривоглазый вознамерился было сползти обратно, но главарь не позволил.
– Ни с места, облезлый! Я уже решил: мы его в жертву принесем. Сажай за мной, сажай, я сказал! – Он вскочил в седло.
Все залезли на велокрота, усач и волосатый, грозя саблями, заставили Андрея усесться позади, и он вцепился в пояс лопоухого Хасана. Двое встали на полозья, держась за плечи седоков. Предводитель гикнул, со скрипом завращались педали, агрегат затарахтел, закачался – и полетел.
– Жмурься, терпила! – крикнул кто-то из ассасинов. – Зениц не соберешь!
С тихим шелестом они въехали в черную пенную стену. Андрей успел закрыть глаза, и под веками вместе с разноцветными кругами замелькали расплывчатые, подернутые мглой картинки. Вдруг он понял, что это части пейзажей, похожие на элементы пазла, беспорядочно кружащиеся: иногда они складывались во что-то узнаваемое, и тогда мимо проносились то пара елок, то поверхность земли, то склон оврага, – а иногда распадались нелепым калейдоскопом, перемещались, отодвигаясь вдаль или приближаясь вплотную к глазным яблокам.
– Смежить веки крепче! – велел предводитель.
Они неслись сквозь пространство, скрипя и тарахтя. Андрей ощущал, что несколько раз на крота прыгали новые пассажиры: за плечи цеплялись руки, агрегат слегка проседал и снова выравнивался. Судя по открывающимся под веками просторам, летели они с приличной скоростью, но движение воздуха не ощущалось – пока в лицо не пахнуло соленой морской свежестью.
Не выдержав, он посмотрел. Велокрот мчался над штормовым океаном, едва не задевая пенные гребни. Вверху тучи неслись отовсюду к одному месту, собираясь диковинным узором, в центре которого висел знакомый серебристый пузырь. И сотни таких же слетались сюда со всех сторон.

– Что теперь с Андреем будет? Это всё вы виноваты! Спустите меня, я хочу вернуться!
– Ты что, там же ассасины! Они его, наверное, уже убили совсем.
Валерка подумала-подумала – и потянула веревку, что лежала, смотанная кругами, на дне.
Брежия покачал головой:
– Нельзя, ага. Некогда останавливаться. Надо быстро лететь, потому что срок уже. – Он потянул из рук Валерии канат, но та не отдала.
– Какой еще срок?
– Легенда такая: над Индийским океаном разразится гроза тысячелетия, и тогда расцветет великая Роза Ветров. Мы все туда летим, все, кто остался.
Валерка, почти не слушая, с трудом поднимала тяжелые мотки веревки на край корзины. Остановилась, переводя дыхание.
– Это ж сколько до Индийского океана лететь? Опоздали вы! – Она стала перекидывать веревку через борт.
– Ты куда?
– Сама дойду, спасибо!
– Вот еще, глупая. Не видишь, что ли, – мы уже у побережья.
Девушка посмотрела в ту сторону, куда указывал крестоносец. Ближе к горизонту, где заканчивалась равнина, облака немного разошлись, обнажив темную волнующуюся поверхность.
И тут же ее заволокли низкие тучи. Налетевший ураган подхватил шар, и тот понесся, набирая скорость. Валерия упала, а Брежия, пригнувшись, полез в дальнюю часть корзины, где стоял невысокий длинный сундук. Ветер развевал усы крестоносца, шляпа его слетела и теперь уносилась, кружась, в водовороте облаков. Вцепившись в край корзины, Валерка выглянула наружу.
Шар поднялся выше; земля исчезала, внизу был океан. Берег превратился в полоску на горизонте, затем и вовсе пропал. Корзина моталась, как обезумевший маятник.
На четвереньках Валерка подползла к Брежии и прокричала:
– Вы можете им управлять?
– А я что делаю? – Крестоносец выпрямился, держась за натянутые, дрожащие стропы. Матроска на его спине вздулась пузырем. – Вон наши! – взревел он.
Среди туч, то исчезая в них, то выныривая, мелькали серебристые сферы.
– Но почему именно сюда?! – крикнула Валерка, и Брежия показал вверх.
Девушка вцепилась одной рукой в край корзины, другой покрепче ухватилась за веревку и перегнулась через борт. И наконец увидела…
Ей казалось, что южный и северный, западный и восточный – все ветра мира дуют одновременно. Четыре клокочущих облачных потока сходились к корзине, огибали ее и неслись вверх, вдоль оболочки шара, а выше, много выше, расходились. Тучи, растянувшись узкими полосами, мчались к центру, скрытому от взгляда надутой тканью, образуя лохматые листья или лепестки…
И другие шары были уже близко.
– Роза Ветров! – гаркнул Брежия.
Словно исполинский волчок с четырьмя сизыми лепестками раскручивался над шаром. Кусая губы, Валерка огляделась и закричала:
– Смотрите!
Сквозь мешанину облаков, соленых брызг и клочьев пены над волнами летело что-то черное, со всех сторон облепленное вопящими человеческими фигурами.
– Ассасины! – охнул Брежия.
Он упал на колени возле длинного сундука, откинул крышку и выпрямился, с натугой подняв перед собой громоздкую штуковину вроде широкого ствола на потрескавшейся деревянной рукояти – не то древнее ружье, не то огнемет диковинной формы. Ствол заканчивался головой льва, не деревянной или железной, но всамделишной, да еще и живой, – Валерка увидела, что глаза зверя, когда Брежия поднял штуковину, раскрылись. Ветер трепал пышную рыжую гриву, шевелил усы наподобие кошачьих, но куда длиннее. Крестоносец упер оружие в плечо и прицелился. Лев заурчал.
– Там Андрей! – Валерка снизу ударила по стволу.
Голова рыкнула; из разинувшейся пасти вылетела оранжевая молния – и устремилась вверх. Послышался сухой треск, тут же – шипение, едва слышное за ревом урагана.
– Ты что наделала?! – завопил Брежия, бросая оружие. – Авария!
Валерка не слушала – перегнувшись через борт, она смотрела на приближающихся ассасинов.
– Я тут! – выкрикнула девушка и замахала руками, рискуя вывалиться.
Заряд чиркнул по участку оболочки, выпирающему между веревками, что охватывали шар. На серебристой поверхности осталась тонкая прореха с обугленной каемкой. Она медленно расширялась под давлением рвущегося наружу эфирия.
Крестоносец бросил львиное ружье и ринулся к сундуку. Сунув за пазуху клубок с иглой, он сорвал с пояса мешочек и протянул Валерии:
– Вот клубодан, сыпь по горсти. – Наклонился и подал маленькую жаровню, от которой к сфере шла полотняная труба. – Гляди, эта ручка – «вперед-назад», а эта «влево-вправо». Рычаг для высоты. Лети за ними! – Он показал на другие шары.
Ухватившись за стропы, Брежия подтянулся и встал мокрыми кедами на край корзины. Быстро перебирая ногами и руками, пополз к прорехе.
Валерка вновь глянула вниз: черные ассасины приближались.
Далеко вверху, в центре Розы Ветров зародился смерч. Он набух, как капля, качаясь и подрагивая, и начал разрастаться – вниз и вширь, вбирая в себя окружающее.
Уже скоро рядом встала кружащаяся стена от океана до неба. И сколько ни крутила Валерка рукояти жаровни, ревущая стена эта пусть и медленно, но неумолимо влекла шар вверх.
Сотни посверкивающих серебром шаров, изогнувшись спиральной цепочкой, тянулись туда. Валерка видела их, крестоносцев, стоящих в своих корзинах, мужей в латах или в обычной одежде, седовласых, с благородными чертами, гордых и мужественных рыцарей, выступивших в далекий поход, чтобы достичь прекрасной страны пресвитера Иоанна, обманутых, не знающих, что повод для всей затеи куда прозаичнее: деньги и власть, власть и деньги…
Шары кружились, пролетая мимо Валерии, то ныряя в ревущую стену смерча, то выскакивая на поверхность. Ассасины приближались, уже отчетливо слышались тарахтенье и скрип.
– Правь туда! За ними! – орал сверху Брежия, яростно орудуя иглой. – Пока молния не ударила!
Стена смерча темнела, по ней бежали искры; в воздухе разлился густой, терпкий запах озона.
– Быстрей же!
Шары крестоносцев гирляндой опоясывали смерч, и гирлянда эта постепенно укорачивалась, потому что верхняя ее часть исчезала в средоточии мировых ветров, втягивалась в ревущую космической энергией ось мира. Но в корзине Валерка упрямо крутила рукояти, правя прочь от смерча. По переплетениям и узлам веревок Брежия полез наверх. Взобравшись на вершину сферы, он присел, чтоб не сбросило ветром, и закричал:
– Возьмите меня!
Теперь уже самый хвост гирлянды проносился мимо, остались последние несколько шаров, все остальные исчезли в хаосе света и воздуха. По стене смерча пробежала световая рябь. Брежия выпрямился во весь рост, широко расставив ноги, протянув руки и запрокинув голову.
– Не оставляйте меня здесь! – взревел он в отчаянии.
Последний шар скрылся в небесной пучине. Брежия заплакал. Из крохотной точки, незримой крапинки чужого пространства – из центра Розы Ветров, – вырвалась молния. Зигзаг пропорол тучи, разодрал воронку на миллионы брызг. С треском он распался на облако, состоящее из тончайших ветвистых расколов, и сияющая белизной крона окутала крестоносца. На мгновение фигура его исказилась, словно обрела вдруг невиданную мощь и стала огромной – хоть и не увеличилась в размерах, но будто налилась свинцовой тяжестью, покрытая разрядами, как булыжник, повисший в переплетении тонких белых нитей. Грохот упал вниз, выбил из океана фонтан бурлящей воды и заставил Валерию присесть от испуга. Молния втянулась обратно, треща, стремительно вознесла клубок разрядов вверх и исчезла вместе с крестоносцем.
И лишь после этого хлынул дождь. Рев смерча смолк – потому что не стало самого смерча, – лишь шелест капель звучал теперь. Вскоре полный отчаяния вопль разнесся над океаном. Сквозь пелену дождя выпрямившаяся Валерия разглядела совсем близко похожий на крота агрегат и облепивших его ассасинов и разобрала их крики.
– О братия, не выполнили мы клятву!
– Не отмстили за Старца!
– Не сдюжили!
– Не осилили!
– Горе нам!
– Нет – смерть! Смерть нам!
– Так умрем, братия?
– Умрем! Умрем, как умер Старец, с отвагой в сердце и веселым газом в груди!
Крот быстро набирал высоту. Валерка увидела вцепившегося в сиденье Андрея – тот пытался удержаться на развернувшейся почти вертикально покатой спине.
– Сюда! – завопила она, протягивая руку.
Агрегат уже пролетел мимо, и теперь из-за сферы Валерия не могла его разглядеть. Она присела, крутанула рукояти жаровни.
Вдруг с хриплым протяжным воплем, расставив руки и ноги, мимо пролетел черный ассасин. Он сжимал кривую саблю и короткую изогнутую трубку, из которой вырывались, закручиваясь в потоке воздуха, струи темного дыма. Ассасин успел сунуть мундштук в зубы, глубоко затянулся и с последним выдохом канул в волны.
За ним пролетел второй, третий.
Не обращая на них внимания, Валерия крутила рукояти.
Упал последний ассасин. Стихли хриплые крики, теперь лишь мерный шелест дождя наполнял свежий, напитанный влагой воздух.
– Андрей… – повторила Валерка тихо и заморгала, пытаясь стряхнуть с век капли дождя и слезы. Ветра не стало совсем, шар парил в холодной строгой синеве невысоко над океаном.
– Валерка… – прозвучал голос откуда-то сверху. – Ну и управление здесь… Или этот рычаг? Сейчас, сейчас, я переберусь…

День еще толком не начался, стало лишь чуть светлее. Шар подплыл к редколесью возле железнодорожного полотна.
– Вон интернат, – произнесла Валерка, выглядывая. – Ненавижу его теперь! Я и раньше… А сейчас совсем видеть не могу.
– Смотри, а оврага нет, – подал голос Андрей, ложась грудью на борт.
Редколесье почти вплотную подступало к насыпи, исчезли глинистый овраг и заросли бурьяна… Там тянулась ровная черная щель.
– Это потому что самое утро, – сказала Валерка. – Наверное, когда светлее станет, она совсем затянется.
– Как заброшенный чердак, – прошептал Андрей, завороженно глядя вниз. – Представь, чердак с рухлядью всякой, с заколоченными окнами, темный. Туда много лет никто не поднимался, никто не разглядывал, что там стоит. И в нем все исчезло, пропало совсем, только черная пенка… Но если подняться туда и неожиданно распахнуть дверь, только очень быстро, чтобы успеть за секунду… хоть за мгновение до того, как оно  поймет, что на него смотрят, и изменится… Тогда можно… можно увидеть все что захочешь!
Валерка лишь молча кивнула, затем, ощутив, что Андрей смотрит на нее, повернула голову. Переглянувшись, они посмотрели на землю. За эти несколько секунд стало чуть светлее, и прореха немного съежилась.
– А попадем? – усомнилась Валерка, но Андрей уже перелез через борт и сел, с трудом удерживая равновесие, свесив ноги наружу.
Шар теперь парил совсем невысоко над щелью, полной пеной ночи. Валерка тоже перелезла, чуть не опрокинулась спиной назад и вцепилась в плечо Андрея. Они взялись за руки, потом он сказал: «Попадем, конечно», – и прыгнули.

Атмосфера
Другое место 

1

Свет, проходя сквозь загустевшую атмосферу, становился грязно-желтым, почти ржавым. Он висел в воздухе туманной пеленой и уже не озарял, но высвечивал, выхватывал из пространства отдельные предметы, скрадывая очертания остального.
– Я хочу работать! Отпустите, я могу работать! – Голос был молодой, сильный и звонкий.
Пан не пошевелился. В черных шариках, напоминающих матовую отливку из металла, а не глаза разумного существа, тонкими струйками плеснулись две спирали белых искр. Живая тележка вздрогнула и остановилась, когда пан придавил ее нижней конечностью.
– Отпустите!
Донесся писк рабской гусеницы. В тумане возникла темная масса, она медленно приближалась по широкой земляной дороге, окруженной ноздреватыми стенами бараков. Дверей в них не было, только отверстия разных форм и размеров, – привлеченные криком, оттуда выглядывали полуголые люди. Они молча провожали взглядами гусеницу, которая медленно двигалась сквозь туман, как паро´м по реке.
Пан шевельнулся, тележка задрожала от боли. Сетка из тонких древесных прутьев придавала ее розовой мягкой плоти форму, удобную для наездников. Три хитиновых колеса повернулись, и пан обратился глазами к дороге. Его сопровождали два бригадира, как их называли в поселении Бра: вооруженный берцовой костью рыжий бородач и жилистая высокая женщина с длинными черными волосами.
– Не хочу, не надо!
На широкой спине гусеницы, внутри периметра из твердых роговых пластин с наждачной поверхностью, людей было столько, что грязные голые тела будто слиплись, склеились в общую неподвижную массу. Но один мальчик ухитрился перелезть через периметр и спрыгнуть. Тонкие разрезы, оставленные бритвенными краями пластин, змеились по его то ли очень смуглой, то ли очень грязной коже. Мальчик упал, поднялся и заковылял по дороге. С медленно удаляющейся гусеницы рабы смотрели на него безучастно.
Бородач шагнул навстречу. Мальчик, спотыкаясь и падая, подошел ближе, лег лицом на землю и прошептал:
– Я еще могу работать. Я буду работать.
Бригадир оглянулся на пана, скользнул взглядом по световой пленке между глазными шариками и замахнулся костью. С тихим чмоканьем на теле пана приоткрылись и тут же сомкнулись сморщенные стрекательные губки; почти невидимая, тончайшая белесая нить протянулась от них по воздуху, и бригадир вскрикнул. На его спине над копчиком возник ярко-красный нарыв, быстро разросся и прорвался кровью. Как лопнувшая мешковина, разлезлась кожа, за ней плоть, и обнажился позвоночник. Бородач упал, несколько раз дернулся и затих.
Сморщенные губки опять раскрылись, следующий плевок угодил мальчику в плечо. Паны могли изменять концентрацию клейкого яда, второй плевок оказался куда слабее. Мальчик скорчился, завопив, стал тереться предплечьем о землю.
По световой пленке медленно расплылись пятна разноцветных сигналов. На лице женщины-бригадира была ярость, но она тряхнула волосами и перевела хриплым от страха голосом:
– Маршрут некрупной особи корреляция пути пана.
Тем временем рабская гусеница проползла мимо и свернула к большому бараку с широким отверстием в стене. От крыши барака тянулись и исчезали в тумане покрытые зеленоватым налетом трубы. Гусеница приблизилась вплотную к отверстию, втянула в тело часть бритвенных пластин и наклонилась так, что люди начали падать внутрь.
– Твое имя?
Одеждой женщине служила лишь короткая грязная рубаха. Щиколотку левой ноги украшало большое ярко-красное пятно.
Мальчик встал на колени, снизу вверх глядя на пана.
– Ян.
– Ему это безразлично. Это я, Багир… – женщина осторожно прикоснулась пальцами ноги к боку бородача с прожженным позвоночником, – хочу знать, кого благодарить за смерть Самсона.
Со стороны большого барака донеслись слабые крики. Отверстие закрылось, гусеница, издав пронзительный писк, тронулась в обратный путь.
Ян смотрел то на пана, то на свое плечо, где дорожная грязь смешалась с кровью, влажной бурой кашицей покрыв оставленный ядом ожог.
– Он сказал, ты идешь с нами.
Живая тележка под паном дрогнула и, тихо шелестя колесами, поехала дальше. Бригадир заспешила следом.
Ян накрыл ладонью рану и пошел за ними. Мимо в обратном направлении проползла гусеница. Из барака донесся приглушенный толстыми стенами гул – там началась огненная газация.

Вот так он и выжил, Ян, темнокожий мальчик, про отца которого почти ничего не знала даже его мать, давно сгинувшая в сырости и вони одного из женских бараков поселения Бра.
На краю Бра, там, где начиналась дорога к городу, раскинулся ночной насест панов, а рядом стояли бревенчатый дом без окон и сарай из веток и полусгнивших досок. В доме жили бригадиры, в сарае поселились Ян и пришлый старик, а ночью там появилась тележка заезжего пана.
Тем вечером, дойдя до сарая, Ян увидел внутри человека с пятнистой головой и потерял сознание.
Утром оказалось, что раны перетянуты полосками грязной материи. Вокруг Яна, подпрыгивая и пританцовывая, расхаживал рослый тощий старик с головой, усеянной темными пятнами, между которыми росли длинные пучки седых волос. Брови, борода, завязанная внизу узлом, и усы тоже были седыми. В руках старик сжимал палку с железным наконечником – но не острым, а расклепанным так, что полоска железа образовывала зигзаг.
Старик прокричал:
– Нецки! Чистильщик. Зеленестиральщик. Вчера чернокожего привела бригадир. Такая злая. Кто ты?!
– Ян, – ответил мальчик.
Нецки нахмурился:
– Пот и пепел! Ян, вот так?! Почему ты тут?
– Не знаю, – произнес Ян, оглядываясь.
Здесь не было нар, которые поселенцы сбивали для себя в бараках, только устланный высохшей травой пол. В углу стояла живая тележка. Увидев ее, Ян встал.
– Чья она?
Нецки повернулся к тележке. Зигзаг на конце его палки прочертил замысловатую кривую в воздухе.
– Омнибоса. Омнибос – пан, Нецки его чистильщик, а это его тележка. Почему Ян черный?
– Я… я не знаю. Я такого цвета. А кто ваш хозяин?
Старик шагнул к тележке.
– Не кричи, Черноян! У Чернояна очень громкий голос. Омнибос, он важный, да, Елена Прекрасная? Омнибос, он важнее всех остальных панов на планете.
– Это его имя – Омнибос?
– У панов нет имен, разве Черноян не знает этого?! Паны не здороваются. – Голос старика вдруг изменился, стал вкрадчивым, словно заговорил какой-то другой, более разумный и спокойный человек, сидящий внутри его тела. – Наделенное разумом существо, здороваясь с другим разумным существом, дает понять, что идентифицировало его и приняло к сведению факт его присутствия в обозримом пространстве. Для панов приветствия бессмысленны. Их глаза, Ян. Они не видят. Не воспринимают пространство так, как воспринимаем его мы.
Незнакомец в теле старика произнес эту тарабарщину и смолк, а Нецки вдруг ткнул концом зигзага в бок тележки. Та вздрогнула и с шелестом вжалась в стену.
– Ей же больно! – Ян оттолкнул старика.
Обтянутая древесной сеткой розовая плоть казалась мягкой и беззащитной. Мальчик осторожно положил ладонь на теплый бок. Ни глаз, ни ушей, ни ноздрей… все же тележки были не только живыми, но и разумными, хотя для людей выглядели еще более странно, чем паны. От прикосновения тележка задрожала, но быстро успокоилась и стала медленно покачиваться из стороны в сторону на хитиновых колесах.
– Тебя зовут Елена? – спросил Ян. – Тебе тоже больно, да? – Он потрогал оставшийся от бритвенного периметра разрез на боку. – У нас сейчас нет тележек, наши паны сами ходят. Вы здесь будете ночевать?
Теплый бок Елены напрягся, вспучился, затем опал, и тележка выпустила под себя струю розовой жижи. По сараю распространился едкий запах. Ян отпрянул, чтобы жижа не обожгла ногу.
– Здесь этого делать не надо, лучше на улице.
– Злая бригадир идет, – произнес старик, и Ян обернулся.
– Багир?
– Багир-Злобагир. Да, та самая, что вчера привела Чернояна.
Войдя в сарай, Багир сразу же схватила Яна за кучерявые черные вихры на затылке.
– Пришел в себя, гаденыш? А ну топай! – На пороге она замерла, втянув раздувшимися ноздрями воздух, спросила у Нецки: – Тележкина жижа?
Но старика в сарае уже не было, и бригадир, за волосы вытащив Яна наружу, поволокла его к ночному насесту панов. Они прошли мимо барахтающихся в грязи свиней, которых разводили поселенцы, миновали газовый барак. В отличие от Нецки, ходившего так, словно все его суставы давно пришли в негодность и разболтались, Багир двигалась очень целеустремленно, маршировала, а не шла. Во всех ее движениях, в мимике и жестах присутствовало нечто горячечное – будто в теле бригадира жило болезненное напряжение, и женщина постоянно сдерживала его, вкладывая натужные усилия в каждый свой жест.
За крайним бараком тянулось поле костей, куда выгребали то, что оставалось после газации, а дальше стоял ночной насест. Нецки уже был здесь – ходил вокруг Омнибоса с палкой наперевес и зигзагом счищал с хитина накопившийся за ночь зеленоватый налет.
Несколько панов, постоянно живших в Бра, еще не покинули насеста. Они застыли на сложной конструкции из покрытых слизью керамических трубок, вертикальные концы которых глубоко погрузились в их тела.
Паны «ночевали» – то есть впадали в неподвижность на время, которое могло длиться до двух суток. Никто никогда не видел, чтобы пан «ночевал» в одиночестве, их обязательно было минимум двое. Они всегда соединялись, просовывая трубчатые конечности в тела друг друга сквозь открывшиеся в хитине отверстия, но при этом не совершали никаких ритмичных движений, которые Ян иногда видел в бараках у «ночующих» на нарах взрослых.
В Бра было нескольких сотен поселенцев, десяток бригадиров и шестеро панов. Сейчас на насесте их собралось четверо. Сплетясь, они застыли, отчего казалось, что это не живые существа, а высеченная из шершавого коричневого дерева скульптура, возвышавшаяся над морем тумана.
По глазным шарикам Омнибоса скользнули белесые спирали. Ян понял, что его разглядывают. Или, быть может, «идентифицируют его и принимают к сведению факт его присутствия в обозримом пространстве». Багир громко сглотнула и похлопала мальчика по плечу. Световая пленка пана озарилась всполохами, бригадир, помедлив, перевела:
– Ретрансляция сигналов. Ты… ты будешь его… рупором. Рупор… – повторила она задумчиво. – Ага. Ты – Рупор, теперь это твое имя. Его устраивает… гм, интенсивность генерируемых тобою звуковых волн. Ты будешь создавать… выдавать… выдавать оповещения, понял?
– Нет, – сказал Ян.
– Что тебе непонятно? – Багир дернула Яна за волосы. – У тебя сильный голос. Если нужно что-то объявить, я или другой бригадир скажем тебе, а ты будешь вопить на всё Бра. Тебе свезло, черномазый, просто свезло…
Тележка по имени Елена Прекрасная подкатила к Омнибосу. Нецки закончил утренний туалет, пан взобрался на тележку. Его пленка опять засветилась.
– Пусть мужчины выгребут то, что не сгорело, все оставшиеся кости из газового барака, – перевела Багир. – Пан хочет, чтобы костную пыль собрали в мешки.
Рупор встал посреди дороги и прокричал приказ. Омнибос, оседлавший Елену Прекрасную, находился рядом, и мальчик очень старался – его звонкий голос разнесся по всему Бра. Потом бригадиры прошли по поселению, согнали самых здоровых мужчин, раздали им сдутые пузыри чи´нке и отправили в газовый барак.
Вечерами висящая над землей мутная пелена густела, звуки вязли и умирали в ней, не успевая выйти изо рта. Ян старался, кричал во всю глотку: «Пятеро сильных мужчин на поле костей! Надо набить еще десять мешков!» – и, послушные его крику, темные фигуры брели сквозь туман к полю, куда из газового барака выгребали останки сожженных, брели, чтобы набить костяной пылью, пеплом и золой пузыри чинке. С прибытием Омнибоса в Бра здесь началась бурная деятельность. На следующее утро приползла грузовая гусеница, и пузыри отправили неизвестно куда.
Вечером, когда уставший кричать Рупор вместе с Нецки ел похлебку в сарае, старик объяснил, что тележкину жижу можно пить после того, как она остынет. Ян содрогнулся от омерзения и сказал, что он этого делать ни за что не будет, а Нецки, потрясая посохом, прокричал в ответ:
– Пойло мутит разум и сжигает желудок!
То, что тележкина жижа «мутит разум», мальчик понял по глазам вошедшей Багир. В сарае было темно, лишь в углу светилась тусклая маслянистая поверхность подостывшей жижи, да ободья колес Елены Прекрасной еле заметно мерцали. Ян, доев похлебку, собирался лечь спать, когда ввалившаяся бригадир схватила его за волосы и принялась колотить лбом о пол.
– Почему я не могу убить тебя?! – шипела она. – Ты должен был попасть в газовый барак, так почему ты жив?
– Пот и пепел! – вскричал Нецки и замахнулся на Багир палкой, но бригадир, вскочив, так ударила его кулаком в грудь, что старик упал. Что-то бормоча, он отполз к стенке и затих там.
Багир чашкой зачерпнула жижу прямо из лужи, отпила, сплюнула попавшую в рот траву.
– Тебе повезло, но не надолго, Рупор. Такие, как ты, долго не живут. Я позабочусь об этом. – Она еще раз ударила Яна и, покачиваясь, вышла.
Снаружи, со стороны газового барака, донесся протяжный басовитый звук. Рупор лежал в темноте, боясь пошевелиться, хлюпая окровавленным носом. Что-то потерлось о его голову. Вздрогнув, он оглянулся. Мерцающие ободья тележки были совсем рядом. С тихим шелестом Елена откатилась к стене. Ян, осторожно прикоснувшись к волосам, ощутил на них теплую слизь. Задохнувшись от страха, он стал хватать траву с пола и вытирать ею голову. Нецки произнес изменившимся голосом:
– Какой странный симбиоз. Когда-то я полагал, что тележки – выведенные панами биороботы, но потом узнал, в чем дело. Они аморфны. Паны упаковывают их в сетки, чтобы придать удобную форму, чтобы на них можно было ездить. И приделывают им колеса. Тела тележек очень чувствительны, остается только обучить их. Это как с лошадьми. Ты знаешь, что такое лошади, Ян? Укол шпорой в левый бок, укол в правый, натяжение поводьев, и лошадь шла туда, куда ты хотел.
– Она намазала мне голову своей жижей! – прошептал Рупор. – Зачем она меня намазала? Ты говорил, жижа жжет. Она сожжет мне всю голову?
– Кожу? Нет, вряд ли. Вот слизистая хуже сопротивляется ей. Жижа не попала тебе в нос? «Выжигает» – я имел в виду другое. Она не просто пьянит, она нарушает нейронные связи.
Утром Рупор обнаружил, что полысел. Череп стал гладким, как полированное черное дерево, и мальчик долго с недоумением тер ладонями затылок. Нецки, расхаживая по сараю и разбрасывая палкой траву, произнес:
– Елена Прекрасная полюбила Чернояна.
– Почему полюбила? – удивился Ян.
– Елена увидела, как Злобагир рвет волосы Чернояна, решила помочь ему. По-своему.

У насеста, пока Нецки чистил Омнибоса, Рупор стоял в ожидании приказов. Возле набитых костяной пылью пузырей собрались мужчины и несколько самых сильных женщин. Подошли бригадиры с Багир во главе, но Ян на них не обратил внимания – задрав голову, он смотрел вверх, где, овеваемые мутными потоками, в сторону города плыли чинке. Роговые панцири накрывали раздутые изумрудные брюхи, сквозь полупрозрачную оболочку виднелись темные внутренности, по бокам свисали толстые, шевелящиеся на ветру отростки. На отростках болтались воздушные пузыри. Рупор стоял и смотрел, разинув рот, пока Багир не стукнула его в живот. Мальчик разинул рот еще шире, упал на колени, пытаясь вздохнуть. Бригадир спросила: «Куда делись твои волосы?» – и отошла, потирая руки.
Сзади донесся тонкий писк, все обернулись – сквозь туман к ним ползла гусеница. Между выдвинутыми до предела бритвенными пластинами стояли те, кого в Бра прислали из поселения Гор.
Прошелестев колесами, Елена Прекрасная остановилась рядом с Рупором. Нецки чистил неподвижного Омнибоса, бригадиры и поселенцы рассматривали гусеницу. Наклонившись к тележке, мальчик прошептал:
– Спасибо.
Елена качнулась и покатила к очищенному от налета пану.
За пластинами бритвенного периметра находились в основном старики, но когда гусеница проползла дальше, Ян увидел, что вся ее задняя часть заполнена детьми. Услышав громкое сопение, Рупор покосился на Багир. Та стояла рядом, тяжело дыша, и не моргая смотрела на детей.
Рупор бочком, стараясь не шуметь, отошел от нее и остановился возле пузырей. Наполняющую их костную пыль последние пару дней спешно собирали согнанные со всего Бра поселенцы. Работа была не сложная, но кропотливая – некоторые кости не сгорали, их приходилось выбирать из пыли, чтоб не попали в пузыри.
Стоя на безопасном расстоянии от Багир, Ян наблюдал за ее лицом. Когда гусеница подползла к газовому бараку и, накренившись, втянула в себя часть пластины, чувства переполнили женщину. Багир всем телом подалась вперед и сжала кулаки. Глаза ее, почти вылезшие из орбит, впились в детей, которых гусеница сбрасывала в барак. Губы разжались, Багир что-то прошептала.
Газовый барак отличался от остальных построек, чьи стены поселенцы делали из облепленных глиной и грязью веток. Его доставили и установили паны. Барак сначала был маленьким, с мягкими стенками, но постепенно вырос и затвердел. Состоял он из жестких кожаных сегментов, плотно прилегающих друг другу, с отверстиями, от которых в сторону города тянулись гибкие трубы.
Гусеница сбросила последних людей и пронзительно запищала. Сегменты сдвинулись, закрывая проход, покрытые слизью трубы напряглись и приподнялись, пропуская огненный газ. Багир издала хриплое «архх!» и зажмурилась в тот момент, когда, приглушенные кожаными стенами, почти неслышные крики донеслись из барака.
Против обыкновения, гусеница сразу не уползла в Гор, а встала возле поля костей и полностью убрала бритвенный периметр. Когда Омнибос высветил приказ, Багир перевела его, а Рупор прокричал, поселенцы стали складывать набитые костяной пылью пузыри на твердую широкую спину.

В тот вечер Багир, выпив три чашки тележкиной жижи, попыталась схватить Рупора за волосы. Не обнаружив их, бригадир вывихнула ему левое запястье и ушла.
Нецки бродил по сараю, шуршал соломой, задевал зигзагом низкий потолок и беспрерывно бормотал, а Ян лежал в углу и стонал. Елена подкатила к нему, пощекотала темя. Рупор увидел, что между прутьями сетки проросли две совсем маленькие, словно младенческие, розовые ручки с короткими пухлыми пальчиками. Ян сначала испугался, но ручки казались совсем безобидными. Он потрогал одну. На ощупь она была непривычно-мягкой, совсем без кожи – просто густая розовая пена, принявшая форму человеческой руки.
– Как ты это сделала? – спросил Рупор. Елена, покачиваясь, гладила его по лицу.
– Становится холоднее, – прозвучал голос.
Ян, вздрогнув, посмотрел на Нецки. Старик теперь не расхаживал по сараю – присев на корточки, он скатывал между ладонями валик из загустевшей жижи. На полу, рядом с широким плоским камнем, горкой лежало еще несколько валиков. Нецки взял второй камень и несколько раз ударил им. Сумрак сарая озарил сноп искр. Валик из жижи вспыхнул, от него занялись другие, и вскоре на полу горел бледно-розовый костер.
– В жидком состоянии жижа горит еще лучше, – сказал Нецки.
От костра по сараю разошлось тепло. Мягкие ручки коснулись лба Рупора, погладили ухо, щеку.
– Откуда у нее это взялось? – повторил мальчик.
– А? – Нецки поднял голову, разглядывая Елену. – Довольно аморфная субстанция, не правда ли? Разве ты никогда не видел, как они делают это?
– В Бра давно нет ни одной тележки.
– Ну да, эта атмосфера для них губительна. Их жижа… я думаю, в нормальном состоянии они не должны выделять ее. Они медленно истекают ею и в конце концов умирают. Тележки могут выращивать вот такие органические манипуляторы вроде рук. Я даже знал одну, которая научилась говорить. Она много чего мне рассказала…
Рупор приподнялся, в свете костра разглядывая Елену. Прутья глубоко вдавливались в плоть и, должно быть, причиняли непрерывную боль. Тележка опять погладила его, а затем ручки начали медленно терять форму и втягиваться обратно.
– Сетка делает ей больно? – спросил Ян, подползая поближе к костру.
– Вся их жизнь на этой планете – сплошная боль.
Они помолчали, греясь.
– Вокруг есть что-то еще? – произнес мальчик. – Кроме поселений?
Нецки сел, поджав под себя ноги. Палку он положил рядом и обхватил себя за плечи.
– Еще есть город. Ты же слышал про город…
Из темноты, что царила за хлипкими стенами сарая, донеслось протяжное басовитое гудение.
– Ваш газовый барак, – пояснил Нецки. – Перекликается с другими по трубам. Или, может, подает сигнал Тамберлогу. Знаешь про Тамберлога? Нет, не спрашивай, я сейчас не буду рассказывать о нем. Он стоит… то есть живет на краю города.
– А что там еще есть?
– В городе? Сейчас ничего хорошего. Развалины, обжитые панами. Тебе мало лет, ты не знаешь, как было раньше. Но те, кто старше, они помнят… помнят другие места. Там, в городе, были музеи. Статуи, картины… Если когда-нибудь попадешь в один из них, увидишь, как выглядят эти другие места.
Ян уже понял, что внутри старика живут два разных человека. Одного звали Нецки, он выкрикивал бессвязные фразы, расхаживал везде с палкой и чистил своего пана. Нецки был не злой, но и не очень-то добрый, он мог походя ткнуть Елену зигзагом. Второй, имени которого Ян не знал и которого про себя называл Дядей, нравился мальчику больше – он не был таким равнодушным, как Нецки. А еще он отвечал на вопросы, хоть чаще всего и говорил в ответ непонятные слова. Нецки всегда был днем, а Дядя появлялся лишь в темноте, поздним вечером или ночью.
Хотя назавтра он неожиданно возник посреди дня, когда Рупор со стариком шли через Бра к полю костей. Дорогу им преградила большая лужа грязи, где лежали свиньи. Их детеныши барахтались, похрюкивая, толкали рылами друг друга и детей, которых сейчас трудно было отличить от поросят. Нецки только что шел своей обычной разболтанной походкой, а тут вдруг замер, во все глаза уставившись на играющих. Рупор тоже остановился. Вывихнутая рука все еще болела, мальчик прижимал ее к груди.
Маленькая девочка вскарабкалась на спину свиньи, с визгом скатилась по ней, встала на четвереньки и засмеялась, отплевывая грязь.
– Конец антропогена, – прозвучал голос Дяди изо рта Нецки. – Великий бог Пан умер. Свиньи… Чем люди отличались от животных?
Ян посмотрел на него и непонимающе улыбнулся.
– Тем, что животные не задаются этим вопросом.
Старик помедлил, словно ожидая, что Ян поймет, и произнес со злостью:
– Ты хоть способен на эмпатию, а в остальном – такая же тупая свинья. Вы все теперь как свиньи. Как любые животные – следующее поколение такое же, как и прежнее. Твои дети, если они у тебя когда-нибудь появятся, будут такими же, как и ты. И все взрослые, даже бригадиры, они тоже не понимают. Я был антропологом. А Багир… думаю, только она понимает. И всё. Только мы двое на все поселение, но я скоро уеду. Потому она и озлобилась. Одна зрячая среди сотен слепых. Паны уничтожили все символьные системы. Исчезла связь поколений, наследство, которое доставалось от предков. Еще несколько лет назад попадались те, кто пытался учить детей читать и писать, но их отправляли на газацию. Сейчас люди умеют делать только бараки из глины и миски для еды. Никаких артефактов, никакого искусства. Исчезла письменность. Даже на высохшей глине никто не выцарапывает рисунков. Для панов это главное – нарушить связь поколений.
Не поняв ни слова, Ян спросил первое, что пришло ему в голову:
– Почему паны злые?
– Злые? – Дядя оскалился, запрокинул голову к овевающим поселение Бра бесконечным потокам грязно-желтой крупы, сквозь которые в сторону города медленно плыла кавалькада увешанных пузырями чинке. – Злые! Паны не злы и не жестоки. Просто люди для них – лишь случайные всплески в обычной симметрии калибровочного поля. Разве человек жалеет глину, замешивая ее, чтобы построить стену барака?
Когда они подошли к полю костей, грязно-серой пустоши, усыпанной пеплом и обугленными останками, Дядя произнес:
– Непонятно. Зачем панам понадобилось столько костной пыли? Что-то происходит, только я пока не могу понять что.
Дядя исчез, уступив место Нецки – замахав палкой и выкрикнув что-то вроде «Смрадная дерьмокровь!», старик убежал.
– Эй, черномазый! – К Рупору подошла Багир и уставилась на него красными от жижи глазами. Перекошенное лицо пылало едва сдерживаемым напряжением. – Завтра этот пан со своим чистильщиком уезжает отсюда.
Теплый ветер гнал по полю костей маленькие смерчи. Чуть покачиваясь в его порывах, низко над землей висело несколько чинке. Багир посмотрела на поселенцев, привязывающих к отросткам набитые пылью пузыри, на бригадиров, следивших за их работой, на Нецке, который приплясывал вокруг взгромоздившегося на тележку Омнибоса, и произнесла сквозь зубы:
– Ты едешь с ними.

Розовый костерок почти не грел. Багир на полусогнутых ногах пробрела через помещение и остановилась над Яном, отхлебывая из кружки.
– Завтра отбываете.
Ян молчал, баюкая правой рукой запястье левой.
Багир, качаясь, смотрела на него красными глазами. Тележка чем-то тихо шуршала в углу.
– Ты хочешь уйти из Бра? – спросила бригадир без всякого выражения.
Рупор подумал, что Багир, напившись тележкиной жижи, совсем ничего не соображает. Он мотнул головой, зная, что любые слова, произнесенные его звонким голосом, вне зависимости от их смысла, вызовут злость бригадира.
– Такой маленький был, – прошептала вдруг Багир и свободной рукой наотмашь ударила Яна по голове. – В том поселении несколько коров, у них молоко, хоть и мало, но кормила…
Она упала на колени, отхлебнула из чашки, другой рукой попыталась вцепиться в его волосы, забыв, что Ян теперь лыс. Мальчик отшатнулся, начал вставать, но бригадир ухватила его за ухо и с силой притянула к себе. Он почувствовал смрад перебродившей жижи, идущий из ее рта.
– Паны тогда всякие опыты делали… – Она резко, всем телом, подалась вперед, лбом разбив нос Яна. Он охнул, в глазах на мгновение потемнело. Багир отхлебнула из кружки, свободной рукой обвила его шею и почти нежно прижала лицо мальчика к своей груди. – Согнали тележки, те напрудили большую лужу. Забрали его у меня, положили туда. – Она все сильнее прижимала голову Яна, кровь из носа мальчика растекалась по ее груди. – Пищал сначала, ручками размахивал, ножками. Порозовел весь. Я рвалась туда, в меня плюнули, в ногу, упала, ползла к нему. Он красный стал, скорчился, затих. Потом растворился в жиже совсем. Подожгли, и он сгорел…
Ян заорал от боли, чувствуя, как нос вминается в череп. Багир оттолкнула его, опрокинула спиной на пол, он увидел над собой потемневшее лицо.
– Ненавижу детей! – выкрикнула Багир, занося над головой Яна кулак. – А ты никуда не уедешь! Лучше тебя убью, разобью череп, и всё, лучше… – Бригадир поперхнулась криком и, запрокинув голову, жадно припала губами к кружке. Взметнулся сноп искр. Багир, все еще с кружкой у рта, удивленно повернулась. Тележка, всосав в себя торчащий из костра конец палки, подняла ее и, разогнавшись, пнула горящим концом бригадира в висок. Зашипев, жижа вспыхнула, розовый огонь окутал кружку, сжимающую ее руку и рот Багир. Кружка покатилась по полу, женщина захрипела и упала на бок. Туго натянутая кожа щек озарилась изнутри алым светом. Багир, содрогнувшись всем телом и выгнув шею, издала громкий звук – «ым!», – потом еще и еще, сглатывая, пропуская огонь по пищеводу внутрь своего тела.
Тележка начала подталкивать Яна, перекатывая его по полу к стене.
Утром Рупор чувствовал себя скверно и очень боялся гнева панов, которые накажут его за смерть главного бригадира. Но Дядя, на секунду выплыв из дневного небытия, произнес, что для пана человек – как кот Шредингера, он есть, но одновременно его и нет, он всего лишь издержка, квантовое недоразумение вселенной панов, так что смерть Багир им безразлична, – после чего исчез, уступив место Нецки.
Старик ушел вместе с Еленой, а Ян еще долго лежал в сумерках сарая, рассматривая тело Багир под стеной. Наконец, выйдя наружу и приблизившись к насесту, он увидел Омнибоса, застывшего над большой лужей грязной темной воды. Нецки и Елена стояли поодаль, и когда Ян появился, старик махнул на него палкой, призывая к молчанию. Ян приблизился настолько, насколько позволял страх. В черных шариках медленно кружились спирали, пан чуть покачивался на изогнутых, напоминающих коряги, темно-коричневых нижних конечностях. Приглядевшись, мальчик различил быстрое шевеление в луже – множество толстых белесых червяков сновали из стороны в сторону, опускались ко дну и всплывали к поверхности. Одна из облепленных подвижными усиками трубчатых конечностей Омнибоса опустилась в лужу. Большой белый червяк скользнул к ней по воде, обвился вокруг усика и вдруг через невидимое Яну отверстие втянулся внутрь. За ним последовал второй червяк, потом третий. Спирали завращались в глазных шариках, пан медленно отступил, опять замер. Чувствуя тошноту, мальчик растерянно посмотрел на Нецки. Тот внимательно наблюдал за Омнибосом.
Пан высветил приказ, и Елена подкатилась к нему. Омнибос, выйдя из ступора, взгромоздился на тележку.

2

Путь от поселения до города они преодолели за день. Над их головами бесконечной вереницей плыли чинке, увешанные пузырями с костяной пылью; несколько раз мимо проползали нагруженные гусеницы – но больше никого живого они не видели.
– Что-то готовится, – бормотал Нецки. – Пот и пепел, что-то готовится!
Дул ветер, влажные потоки атмосферной крупы колыхались темными полотнищами, то почти скрывая окружающее, то расходясь, показывая топкие низины, широкую дорогу, силуэты домов впереди. Город приближался – полуразрушенные небоскребы, соединяющие их висячие коридоры и мосты все явственнее проступали в тумане. Непривычный к долгой ходьбе, Рупор шатался от слабости, но брел за тележкой и Нецки.
Неожиданно, посреди дня, пробудился Дядя. Ян увидел, что походка старика изменилась, он расправил плечи и поднял голову. Мальчик поравнялся с ним, глядя на могучую, покрытую мелкими пупырышками спину пана, тихо попросил:
– Расскажи про другие места.
– Какие другие места? – откликнулся Дядя.
– Ты говорил, что раньше были другие места. Что это – «другое место»? Что это значит? Оно не такое, как всё, что сейчас?
Дядя произнес после долгого молчания:
– Паны переделывают планету под себя. Ты понимаешь, мы живем на планете, раньше она называлась Землей. Как бы объяснить ребенку… – Он взмахнул рукой. – Весь мир, все это называется планетой. Она находится в космосе. Космос – черное пространство вверху, за небом.
– Это что – небо? – спросил Ян.
Дядя сморщился и покачал головой:
– То, что раньше было вверху. Большое, глубокое… Синее или голубое. Синее! Ты не знаешь, что это за цвет? В космосе много планет. Жители этой – люди. Паны пришли с другой планеты, стали хозяевами здесь. Я говорю «паны», хотя вообще-то речь не совсем о них. Теперь они переделывают местную среду обитания. Ты заметил, в последнее время им не хватает тележек? Тележки вымирают. Но без них панам тяжело передвигаться при нашей гравитации. Может, именно с этим связано…
Пока он говорил, они подошли к крайнему зданию. Глаза Яна расширились, когда он осознал его настоящую величину и понял, что это огромный живой барак.
– Тамберлог, – сказал Дядя и превратился в Нецки. Улюлюкая и пританцовывая, он заспешил вперед, к остановившейся Елене.
Звук, подобный тому, который иногда слышался по ночам в Бра, но более низкий и мощный, такой, что казалось, будто его издает сама земля, разнесся над окрестностями, отражаясь от стен домов, гуляя эхом под арками и сводами мостов.
Источником его было сидящее между двумя небоскребами куполообразное существо, словно шатер из кожи, накрывающий огромный медлительный организм. У него не было ушей, носа или рук, но изборожденная глубокими складками темно-коричневая поверхность напоминала безглазое лицо – словно циклопический лик самого города, обращенный навстречу всем, кто приходил по дороге. Конечности Тамберлогу заменяли бессчетные гибкие трубы, в разные стороны тянувшиеся от его основания.
Опять прозвучал утробный вой, будто сопровождающий спазм километровых кишок, извергавших сотни кубометров нутряных газов. Над конической вершиной задрожало горячее марево, от Тамберлога разошелся жар, и трубы напряглись, приподнимаясь над землей.
Стены домов покрывал зеленоватый налет. Поначалу мягкий, со временем он превращался в панцирь, в твердую глянцевую поверхность такого густо-изумрудного ядовитого цвета, что при долгом взгляде на него начинали болеть глаза.
Дяди сейчас не было, а Нецки отказывался отвечать на вопросы о Тамберлоге, и Ян уныло плелся позади всех, разглядывая чинке, что бесшумно проплывали в вышине между стенами зданий. Было ни тепло, ни холодно, равномерно разлитый над землей грязный свет не давал теней; звуки, эхом отражаясь от стен, растворялись в нем и медленно гасли в отдалении.
Вскоре Ян увидел прилепившегося под крышей небоскреба пана. Гораздо крупнее тех, что жили в Бра, – тело большим темным пятном выделялось на фоне стены. Дальше виднелся второй, потом еще один, еще и еще… Паны висели, непонятно как удерживаясь на стенах, медленно переползали с места на место или «ночевали», образуя целые гроздья там, где в проломах виднелись трубы, бывшие когда-то водопроводом.
Впереди открылся широкий проспект, тянувшийся между стен небоскребов как ущелье посреди горных склонов. Ян ускорил шаг, страшась потеряться и видя защиту в привычно-ужасном Омнибосе.
Возле уха раздалось жужжание, Ян отскочил. Над тротуаром, стремительно взмахивая прозрачными крылышками, висела личинка гусеницы – извивающееся подвижное существо с острой мордой и длинным жалом. Такие личинки иногда появлялись в Бра, поселенцы предпочитали в это время не высовываться из бараков – жала были ядовиты. Ян заорал и бросился вперед, а личинка, пронзительно жужжа, понеслась за ним.
– Пот и пепел! – взревел Нецки, размахивая палкой. Личинка попыталась клюнуть Яна, тот присел и попал под колеса Елены. Что-то сухо клацнуло, раздался чмокающий звук. Незнакомый, очень тихий голос прошептал: «Не бойся». Потирая бок, Ян привстал.
Личинка лежала, извиваясь, на земле. Ее тело пузырилось, быстро растворяясь в яде Омнибоса. Елена покатила дальше, к проспекту; Нецки, оглядываясь и помахивая палкой, заковылял следом. Из земли торчало жало – круглое утолщение у основания и тонкий, зазубренный, покрытый зеленоватой слизью кончик. В том месте, где слизь попала на землю, она исходила едким сизым дымком. Ян глянул на удаляющегося пана, обеими руками вцепился в жало, потянул, стараясь, чтобы руки не коснулись слизи.
Когда он догнал их, стало темнее. Ян и Нецки посмотрели вверх – впрочем, судя по изменившимся движениям, теперь это был Дядя. Над проспектом вознеслась арка моста, соединяющего два небоскреба. По ней медленно ползли несколько панов. А еще выше, над крышами города, там, где атмосфера густела и превращалась в жирную кашу, в хаотично движущуюся по воле воздушных течений, напитанную влагой крупу, плыла колоссальная вытянутая туша. На ее поверхности что-то двигалось, изгибались толстые жгуты, красные бугры мышц то вспучивались, то опадали, и казалось, что с их медленными ритмичными сокращениями связано движение живого цеппелина.
– Мозг, – произнес Дядя хрипло, и Ян понял, что старик тоже впервые видит это. – Большая Голова. Один из их космических кораблей!

Проспект заканчивался развалинами, возле них стояли несколько панов. Омнибос сполз с Елены и приблизился к ним. Напустив целую лужу, тележка откатилась, дрожа всем телом. Она казалась изможденной. Ян схватил старика за руку, оттащил в сторону и зашептал:
– Она со мной говорила!
– Кто говорил? – переспросил Нецки, или, возможно, это был Дядя – сейчас Ян не мог понять, кто стоит перед ним.
– Елена. Она мне сказала, чтобы я не боялся, когда на меня напала личинка. Так тихо-тихо. Я слышал!
Старик оглянулся на панов. Хотя здесь не было никакого насеста, те принялись «ночевать» – сошлись вплотную и просунули конечности друг в друга.
– Ну и что? – произнес Дядя. – Я же тебе говорил, они могут научиться говорить. Возможно, она вырастила рот где-то под брюхом, чтобы пан не заметил.
Разочарованный тем, что старик так спокойно воспринял эту новость, Ян присел на корточки и спросил:
– А что там вверху было? Что такое корабль?
– Помнишь, я рассказывал тебе про космос? Это устройство для перемещения в космосе. Ну… как бы такой большой летающий барак. Он может двигаться от одной планеты к другой и внутри себя перевозить панов или кого-нибудь еще. В космосе нет воздуха, которым мы дышим. Звездолет создает для тех, кто летит в нем, подходящую среду и кормит их. Когда-то у людей были свои корабли, только мы их делали, а не растили. Так, как сейчас делаем бараки из глины и веток. Но паны не делают, только приспосабливают. Они даже не выращивают – органические машины, это было бы не так страшно. Нет, тут еще хуже – они превращают разумы в механизмы, понимаешь? Их корабль разумен. Это такой большой мозг, внутри которого можно жить. Для меня остается загадкой, как он перемещается. Может, как-то искривляет пространство… силой мысли? Это смешно звучит, да, Ян? Он опустился где-то за этими руинами. Пошли посмотрим.
Обойдя неподвижных панов, мальчик и старик углубились в руины. Это здание отличалось от других домов – полуразрушенные стены состояли из светлого, с красными прожилками камня. Здесь было много деревянных дверей и длинных коридоров. На стенах висели прямоугольные рамы.
– Музей, – произнес старик, быстро ведя Яна вперед. – Здесь можно увидеть, как выглядели другие места.
Перебравшись через гору мусора, они попали в просторную комнату с широким окном. Когда-то музей стоял на краю городского парка, а сейчас из окна, между полускрытыми дымкой небоскребами, виднелся кратер с пологими склонами. Нецки вскочил на подоконник, рискуя свалиться, подался вперед, чтобы лучше разглядеть открывающуюся картину.
В центре кратера стояло огромное дерево из мяса и кожи. Массивный, весь в складках жира ствол нес на себе изогнутые ветви, покрытые вздутиями, потеками и трещинами. По окутывающей ветви паутине клейких белых канатов двигались паны и гусеницы. Меж толстых корней, будто впившихся в планету пальцев великанской руки, темнели отверстия – там что-то шевелилось, исчезало внутри ствола, выползало наружу. Среди ветвей подобно маленьким дирижаблям плыло бессчетное количество чинке. Некоторые были увешаны воздушными пузырями, а другие уже сбросили их: склоны кратера и дерево покрывал слой серой пыли, выплеснувшейся из пузырей, что как бомбы взорвались от удара о землю.
Красно-белая туша звездолета висела над склоном наискось, как толстобрюхая, распухшая от редкой болезни рыба, в поисках корма уткнувшаяся ртом в океанское дно. От того места, где ее нижняя часть касалась земли, медленно расползалось коричневое пятно. Приглядевшись, Ян понял, что это паны – сотни, может быть, тысячи панов, покидающих звездолет.
В одну из ветвей ударила зеленая молния, белесые канаты заколыхались, ветвь озарилась ярким светом и погасла, впитав энергию. Тут же полыхнул еще один зигзаг. Там, куда попадали молнии, не успевшая затвердеть серая пыль ссыпалась, обнажая красноватую подрагивающую мякоть. К этому месту сразу подлетал чинке и сбрасывал пузырь.
Дерево с ветвями из плоти, покрытой сухой потрескавшейся кожей, и корабль, оболочку которого составляли исполинские мускулы и сухожилия, закрывали полнеба. Позади кратера дул ровный сильный ветер; на фоне покосившихся небоскребов, едва видных в желто-бурых крупяных потоках, живые машины панов являли собою экзотически странную, невозможную в земной гравитации и земных причинно-следственных связях картину.
Ян смотрел во все глаза и почти не слушал Нецки, бормотавшего непонятное.
– Это последний этап экспансии. Смотри, сколько их. Паны доставили сюда атмосферную фабрику. Видишь молнии? Энергетическая ирригация. Оно собирает энергию отовсюду. – Нецки закряхтел, неловко слез с подоконника и побежал обратно.
Ян выскочил из комнаты, слыша впереди удаляющиеся шаги, метнулся следом через просторное помещение, через коридор… и налетел на что-то прозрачное.
На закрытое стеклом прямоугольное отверстие в стене. Стекло перечерчивала широкая трещина, внутри была диорама, и табличка под ней гласила:

ЧЕТВЕРТИЧНЫЙ ПЕРИОД КАЙНОЗОЙСКОЙ ЭРЫ (АНТРОПОГЕН) 

Там, внутри, уходила к горизонту гряда заросших травой холмов, по голубому небу плыли кучевые облака, яркий мячик солнца то исчезал за ними, то появлялся – и за холмами, за пронизанной солнечными лучами рощей, в светлой дали блестела синяя змейка реки.
Ян стоял, не моргая и не шевелясь. Он не видел покрытого голубой штукатуркой потолка, посылающего на него изображения облаков проектора, скрытого вентилятора, фанеры, картона и пластика – перед его глазами были лишь солнце, трава, холмы, речка и лес, перед ним было другое место . Сердце затрепетало, а потом тоскливо сжалось, будто в его грудь погрузил свою конечность пан и сжал сердце. Мальчик выскочил в коридор, чтобы тут же вернуться с каменной фигурой в руках. Это была статуэтка козлоногого существа – вытянутая морда, острые рожки и хвост. Ян начал бить ею в стекло, пока оно не рассыпалось. Статуэтка треснула, голова отлетела от нее. Ян бросил ее на пол и шагнул в другое место .

3

Когда Нецки выбежал из развалин, на проспекте были только Омнибос и Елена. Не останавливаясь, держа палку наперевес, словно копье, старик устремился вперед и с воплем вонзил зигзаг в отверстие, которое Омнибос не успел закрыть после контакта с другими панами. Зигзаг до половины вошел в тело, Нецки стал поворачивать его, пытаясь взломать хитин. Раздался скрежет. Пан переместился в сторону, волоча за собой старика. Белые спирали быстро завращались, трубчатая конечность взметнулась, накрыла Нецки. Один из сегментов панциря изогнулся, край его отошел, обнажив то, что было под ним. Омнибос приподнял Нецки, поднес к глазным шарикам и плюнул прямо ему в лицо.
Старик завизжал. Тележка, подкатившись сзади, сильно ткнула Омнибоса под изогнутые нижние конечности, отчего пан присел прямо на нее и расплющил. Он плюнул опять, в живот человека. Изогнувшись, Нецки вцепился зубами в глазной шарик. Старик заурчал, дернулся, оставив в хитине темную дыру, и выплюнул шарик прямо в световую пленку с такой силой, что пробил ее. Пан, сжимая Нецки за бедра, перевернул его и резко опустил, размозжив седую голову о тротуар.
Ян вышел из руин, тут же трубчатая конечность обхватила его и сдавила. Омнибос приподнял мальчика, сжимая все крепче, медленно ломая ребра. Прямо перед собой Ян увидел сморщенные черные губки. Они приоткрылись, и Ян вонзил в них жало личинки.
Жало до половины погрузилось в нематоциты пана, он поперхнулся чужим ядом. Трубчатая конечность разжалась, Ян упал на спину.
Скуля, он стал отползать, глядя на разрыв в хитиновых сегментах, где виднелось что-то черно-зеленое, пористое, похожее на внутренности рассеченного топором трухлявого пня. Сморщенные губки сделали судорожное сосательное движение, жало исчезло целиком. Нецки лежал неподвижно, как и Елена; мальчик и пан тоже замерли. Кружащаяся спираль расплылась, словно под действием центробежной силы разбрызгалась сгустками по черной поверхности шарика и погасла. В царившей над проспектом глубокой тишине нижние конечности пана с громким щелканьем распрямились, приподняв громоздкое тело и обрушив его на тротуар.
Омнибос повалился на бок, так, что разрыв в хитине оказался перед глазами Яна. Под хитином что-то зашевелилось. В такт этому движению дернулась одна конечность, затем вторая. Показался червь.
Длинное, толщиной с руку ребенка, тело – валик из мяса, обтянутый нежной осклизлой пленочкой, – не имело определенного цвета, оно переливалось радужно-синим, изумрудным, шафрановым и бежевым. Червь медленно выползал наружу. На его конце было узкое отверстие, окруженное щетиной коротких ворсинок. Червь выбрался из-под панциря целиком и повернулся отверстием к человеку.
Не отводя от него глаз, Ян вытянул руку в сторону. Ворсинки вокруг отверстия слабо шевелились. Голова приблизилась, Ян с размаху ударил по ней сломанной палкой Нецки. Острый конец излома пробил голову червя насквозь.
Мальчик бросил палку и перевернулся на живот. Упираясь в тротуар ладонями, он подполз к Нецки, краем глаза видя движение там, где лежала тележка.
Старик был еще жив. Кожа вокруг глаз обуглилась, веки и ресницы сгорели, нос стал красным бугорком с дырами ноздрей. Иссеченные трещинами лоснящиеся черные губы шевельнулись, и приглушенный голос Дяди, донесшийся, казалось, не изо рта, но прозвучавший прямо в воздухе, произнес:
– Те большие паны, которых мы видели на стенах, – это их города. В каждом живет много…
– Я видел другое место, – перебил Ян, кулаком размазывая слезы по лицу.
– Они – симбионты, – хрипел Дядя. – Когда паны «ночуют», черви переползают из тела в тело.
– Другое место, я хотел попасть туда, – плакал Ян. – Вошел, но оно сломалось.
– Есть способ остановить это. Позови Елену.
– Там все маленькое… Другое место поломалось. Я хотел уйти в него насовсем, там хорошо.
– Позови ее…
Ян плакал, морщился, потирал ребра. Нецки лежал неподвижно, ладонями прикрывая внутренности под расползшейся от яда кожей живота. Раздавленная Елена с шелестом подкатилась к ним. Розовая плоть пузырилась сквозь древесную сетку, колеса вихляли из стороны в сторону. Тележка остановилась возле старика, что-то прошептала. Они заговорили тихими голосами, но Ян рассказывал им про другое место и не слушал их.
– Больше не осталось других мест? – спросил он и медленно встал. Ребра болели так, что глубоко вздохнуть Ян не мог.
– Других мест теперь нет, – произнес Дядя.
– Я никогда больше не увижу их?
– Нет. Невермор. Лучше не будет, станет только хуже, Ян.
– Я хочу туда!
– Ты видел, на корабле прибыло еще много панов. Черви…
– Червяки, – всхлипнул Ян. – Кто они? Почему…
– Эндопаразиты. Раньше, когда я говорил «паны», то имел в виду червей. Я думаю, панов они когда-то тоже подчинили себя. Оставили им только простые рефлексы. Для червя пан – как органический скафандр с набором реакций на раздражители. А дерево с планеты тележек. Там гелевая атмосфера, полужидкая. Тележки состоят из того же вещества, что и среда, в которой они живут. Они – разумные сгустки, просто более плотные, чем их среда обитания. Могут плавать в ней, перемещаться. Черви заключают их в сетки и пришивают колеса – для них тележка – это мобильная приставка к пану. Но для тележки жить в твердом мире… Представь, ты живешь в доме, где только узкие кривые коридоры. Их стены и пол сплошь состоят из острых лезвий. Из бритвенных пластин гусеницы. Одни только лезвия кругом, ты постоянно трешься о них. – Нецки провел языком по распухшим губам. – Деревья – основа жизни тележек, их вода и воздух. Как наши растения производят кислород, так деревья выделяют атмосферный гель. В определенный сезон они создают более плотные сгустки геля. Рождают тележек. Черви не умеют строить, но умеют изменять других. Это дерево изменили так, что оно стало вечным двигателем, биофабрикой по производству геля, из которой сразу же будут формироваться тележки-клоны. Их будут заключать в сетки и пришивать им колеса. Клоны, они безмозглы и послушны. Гусеницы, чинке, бараки – они все когда-то были разумными. Теперь наступит очередь людей. Сейчас им еще позволяют размножаться, но потом их тоже станут выращивать. Ты помешаешь этому, Ян? Елена сказала, что знает как. Черви не обратят на вас внимания, просто не заметят. У них другая психика, они не принимают мер безопасности, как это сделали бы люди. Главное, не попадайтесь на пути панам… – Нецки замолчал, и тележка ткнула Яна в бок, словно лизнула, оставив на его коже розовый потек.

Костная пыль впитывалась во влажную поверхность и затвердевала коркой, предохраняющей дерево от действия атмосферы. Пыль была везде, колеса Елены оставляли в ней извивающийся след. Над кратером дул ветер, крупяные потоки заворачивались смерчем, глухо выли в опутанных маслянистыми канатами ветвях, облизывали мускулистые бока живого звездолета. Иногда на концах ветвей вспучивались пузыри и, отделившись, розовыми облачками дрейфовали вниз – дерево выделяло гелевые сгустки. Ян брел, опираясь на Елену, мимо панов и гусениц. На него не обращали внимания, и он не обращал внимания ни на кого. Сквозь окружающее проступала иная картина: заросшие зеленой травой пологие холмы, небо в белых облаках, солнце и река. Тележка оставляла за собой сплошной потек сочащейся розовой плоти. Ее колеса вихляли так, что, казалось, вот-вот отлетят.
Бока корабля, нижней частью касавшегося земли, тяжело вздымались и опадали. По широкому проходу, за которым открывался наклонный ярко-красный коридор со слизистыми стенами – горло, ведущее в живое нутро органического звездолета, – спускались последние паны.
Ян споткнулся, обеими руками вцепился в Елену.
– Дядя говорил, это… этот корабль может улететь куда-то далеко. Я могу войти в него и тоже улететь? – спросил он, и услышал бесполый голос тележки, прошептавшей в ответ: «Да».
У основания дерева, среди расползшихся по земле, покрытых засохшей пылью корней, зияли отверстия. Изнутри шел жар. Вверху гудели молнии и шелестели потоки атмосферной крупы, но здесь было тихо.
– Пойдем, – прошептала Елена.
Рядом разорвался сброшенный чинке пузырь. Серое облако лениво расползлось над корнями, Ян закашлялся, давясь сухой пылью, и потерял сознание от боли, прострелившей ребра и грудь.
Потом он то приходил в себя, то опять попадал в другое место. Он бродил среди заросших травой холмов – и видел мерно двигающиеся своды живых коридоров; купался в синей реке – и лежал на тележке, прижав щеку к теплому, исходящему влагой телу, медленно катившемуся внутри горячего тела дерева; грелся в лучах солнца – и чувствовал жар древесной сердцевины. От жара тележка пузырилась и таяла. Потом Ян увидел солнце – но не то, что своими лучами озаряло другое место. В сердце дерева, в гнезде из индиговых веток, горело маленькое, злое, ярко-оранжевое солнце, покрытое красной сыпью, и Елена прошептала на ухо Яну, что´ надо сделать. Он сломал ветви, и маленькое солнце растеклось слюдяными потоками, цвет их потускнел, из оранжевого стал розовым, таким же, как у тележки; потоки устремились по коридорам, дальше и дальше, к концам ветвей – и сорвались с них, окутав крону гелевым облаком.
Глотая слезы, Ян вышел из отверстия между огромными корнями. На склонах кратера беспокойно ворочались паны, чинке летали среди ветвей и маслянистых канатов, пытаясь увернуться от потоков розового. Прижав к груди древесную сетку – все, что осталось от умершей Елены, – Ян вернулся в музей. Он отыскал коридор с диорамой и, перешагнув через разломанную статуэтку козлоногого бога, вошел внутрь. В голубом небе появилась узкая трещина, а один из холмов был смят и сломан его ногами, но Ян не видел этого. Он ступил на шелестящую траву, слыша щебет птиц и плеск реки, чувствуя тепло солнечных лучей и дуновение ветра, пошел вперед.
Розовое облако расходилось от ветвей и вскоре накрыло музей. Алый зев корабля панов судорожно сократился, будто звездолет срыгнул. Мышцы напряглись, громоздкая туша оторвалась от земли и исчезла в грязных небесах.

За несколько часов вал геля разошелся по городу. Около месяца ему понадобилось, чтобы подмять под себя ближайшие поселения, он поднялся над округой через полгода, а спустя три года скрыл Евразию. За пять лет гель распространился над океанами и, смешавшись с водой, опустился ко дну. Круговая волна шла дальше, через берега, русла высохших рек, низины и горы. Гель захлестнул Америку и Японские острова, спустился по Африке и Австралии, преодолевая океаны, накрыл льды – и спустя двадцать три года сомкнулся. К тому времени на планете не осталось ни одного человека, никого, кто жил бы в кислородной атмосфере. Паны тоже исчезли, в мировом гелевом океане плавали лишь озаренные искрой сознания первобытные сгустки. На Северном полюсе появился росток еще одного дерева.
К тому времени Ян был совсем в другом месте.

Из глубин

Saba maal aituu: 
tordjalaki installa anna gorri diluculum. 

Без сомнения, доктор Хаоким был талантливым экспериментатором и лучшим из ныне практикующих врачей-гипнотизеров, но профессора Барнаби слегка раздражала его манера произносить восторженные монологи. Да еще дама на стуле сидела с застывшим взглядом и не шевелилась.
– Ведь уже поздно. Скажите, для чего вы меня позвали? – спросил Барнаби, и в ответ Хаоким, покачивая перед лицом дамы хрустальным колокольчиком на длинной серебряной цепочке, завел свою шарманку.
– Мою работу можно уподобить лозоходству по поверхности мозга. С этой лозой, – доктор качнул колокольчиком, – я не спеша двигаюсь через пустоши рассудка, я продираюсь сквозь вересковые заросли моральных запретов и забредаю в чащи генетической памяти. Под сенью шатра либидо я отдыхаю на берегу озера, в черных глубинах которого таится древнее чудовище Оно. В своих странствиях мне приходится плутать в каменных лабиринтах воспоминаний, пересекать патогенные зоны кошмаров, отдыхать в укромной долине первого сексуального опыта и барахтаться в прихотливых волнах океана случайных ассоциаций. И вот однажды я обнаружил, что на отдаленном и до сих пор никем не исследованном полюсе сознания есть, выражаясь метафорически, затерянная пустыня, совсем небольшая, и посреди нее озеро – даже не озеро, почти лужа. К моему удивлению, выяснилось, что такая пустыня с озерцом есть в сознании каждого человека. Несколько дней назад я впервые пересек эту пустыню и, опять-таки говоря метафорически, встал над озерцом. Его берега покрывала корка запекшихся нейронов, ограждая поверхность от любого вмешательства, а вода была чиста и прозрачна – казалось, лучи жаркого солнца, светящего из-под высоких черепных сводов, пронзают ее насквозь… однако, странное дело, я не видел дна. Озерцо было бездонным, и вместо своего отражения я разглядел лишь смутный образ, словно клуб белесого пара в сине-зеленой воде. Я повернул свою лозу, и тогда что-то поднялось из глубины. Поднялись слова… Думаю, сейчас я опять услышу то же самое, и это будет уже в четвертый раз. Вот. – И Хаоким качнул колокольчиком.
Звук оказался чистым, нежным, как первый солнечный луч, проникший под веки сквозь рассветную дрему. Дама на стуле закрыла глаза и, почти не шевеля губами, проговорила глухо, отрешенно голосом, мало походившим на женский:
– Саба маал аиту: торджалаки инсталла анна гори ди-лукулум.
– Вот! – воскликнул Хаоким. – Вы слышали, друг мой? Опять то же самое, в четвертый раз! Они все говорят одно и то же! – Он вновь качнул колокольчик, теперь резче – дама моргнула и пришла в себя. – Вы свободны, дорогая. Нет-нет, платы не надо, сейчас я на отдыхе, это просто дружеская помощь. Сеанс прошел успешно, вечерняя мигрень отменяется.
…Когда пациентка, с восторгом поблагодарив доктора, ушла, Барнаби задумчиво сказал:
– Да, вроде что-то знакомое, но… Потому вы и позвали меня?
– Конечно, дорогой мой! Каково? Вы знаток, вы лучший из лучших. Кому, как не вам, расшифровать это послание?
– Ну-ну, не преувеличивайте. – Барнаби даже порозовел от смущения. – М-да… Там было слово «приходят», а еще… что-то на датском и, кажется, на готском. Слово «красный» или даже так – «красном»… Но это же глупость! Неужто все ваши пациенты, когда вы подвергаете их гипнотическим манипуляциям и… э-э… вторгаетесь в определенный отдел их мозга, произносят одну и ту же фразу?
– Все… – протянул Хаоким, нависая над Барнаби. Тощий великан и низенький толстячок, стоя рядом, выглядели, как единица и ноль. – Все! Однако же я не решусь утверждать столь категорично, так как, повторяю, обнаружил это недавно, уже когда мы приехали сюда, в коттеджи. То есть я услышал эту фразу пока что от четверых. Но интуиция подсказывает мне: при гипнотической стимуляции определенного рода я и впредь буду слышать всё те же слова. Вы гуманитарий, филолог, знаток языков – вы переведете их?
– Пока что я разобрал лишь «красный» или «красном», «приходят» и еще, пожалуй, «семь».
– Но что это за язык?
– Это разные языки… Ну хорошо, попробуем. К счастью, я захватил в отпуск несколько словарей, собираясь готовиться к лекциям. Теперь они пригодятся.
– Так идемте! – обрадовался Хаоким, вешая цепочку с колокольчиком на свою тощую длинную шею.
Спустя всего пару минут пожилой профессор и пожилой доктор скорым шагом шли сквозь ночь от крошечного летнего домика Хаокима к несколько более вместительному жилищу Барнаби. Доктор был холост, а профессор приехал на отдых с женой, пятилетней дочерью и отцом – глубоким стариком. Как выяснилось по дороге, жена Барнаби уехала на длительную, с ночевкой, экскурсию в глубину острова. Дедушка с внучкой, скорее всего, уже спали.
– Нет, это чепуха, – говорил Барнаби, пытаясь угнаться за длинноногим спутником. – Подумайте сами, как такое может быть? Что это за слова, что за мантра такая, зашитая в мозг каждого человека?
– Может быть, пароль, включающий человеческий компьютер на самоуничтожение? – ухмыльнулся Хаоким.
– Нет-нет, решительно чепуха!
– Формально говоря – да, ведь все мои пациенты живы. «Приходят», «красном», «семь»… Непонятно. Но я ведь проверил уже четверых!
– И что же? Все они такие же отдыхающие, как и мы, ведь так? Люди примерно одного возраста, достатка, социального положения…
– К чему вы клоните? Как это связано?
– Не знаю, тем не менее утверждаю: для полноты эксперимента вам необходимо подвергнуть внушению и дальнейшему исследованию других, отличающихся…
Барнаби не договорил, потому что Хаоким, крякнув, повернулся в сторону проходящего мимо молодого, загоревшего до черноты грека, который днем обычно сидел на складном стуле у берега и сдавал напрокат легкие пробковые лодочки.
– Постойте, молодой человек!
– Нет, зачем же так? – начал было Барнаби, но опоздал: колокольчик, звеня монотонно и завораживающе, уже раскачивался перед глазами грека.
Хаоким действительно был одним из лучших гипнотизеров. Лодочник впал в транс, а вскоре его обветренные губы приоткрылись, и глухой отрешенный голос молвил:
– Саба маал аиту: торджалаки инсталла анна гори ди-лукулум.
– Ну конечно, еще и голландский, – отметил Барнаби, в то время как Хаоким выводил грека из транса.
– Что вы сказали?
Они уже приблизились к дому профессора.
– Я говорю, что второе слово – «маал» – это, судя по всему… Ага, нет, это баскский! Погодите, я сейчас…
В комнате, в кресле перед телевизором, сидел отец Барнаби, на его коленях примостилась внучка.
– По-моему, это означает «раз», – продолжил профессор.
– Саба маал аиту: торджалаки инсталла анна гори ди-лукулум, – раздумчиво повторил Хаоким и добавил, обращаясь к отцу профессора: – Добрый вечер! Так-с, значит, у нас есть «семь», потом «раз», потом «приходят» и, наконец, «красный». Что-то я не пойму… Лапочка! – вскричал он, вдруг подскакивая к креслу. Взяв девочку на руки, доктор торжественно поцеловал ее в лоб.
Дочка Барнаби нахмурилась. В руках у нее был розовый чупа-чупс, зализанный до состояния тонкой сосульки.
– Господи, да мы все липкие! Что это у нас – леденец, да, леденец?
Ребенок хмуро смотрел на гостя, не выпуская конфету изо рта, а Барнаби скептически наблюдал за сюсюкающим доктором. Никогда не имевший собственных детей Хаоким трепетно относился к чужим…
– Ладно, ладно, – наконец произнес Барнаби и кивнул отцу: – Уже совсем поздно, ей пора спать, папа. Спокойной ночи, красавица!
Когда старик и девочка скрылись в соседней комнатке, профессор достал из стоящего в углу чемодана несколько словарей, лист бумаги и карандаш.
– Ну что же, – сказал он, усаживаясь за стол и включая лампу. – Четыре слова я припомнил своими силами – теперь поищем остальные… Вроде бы здесь нет латыни, хотя как раз ее можно было бы ожидать в такой фразе, зато есть что-то из тюркского… Но что это за слова, которые будто бы лежат на самом дне сознания от начала времен? Я все равно буду считать это совпадением, пока кто-нибудь не докажет мне обратного!
Профессор сосредоточенно листал словари, когда, уложив внучку, в комнате вновь появился его отец. Он выключил телевизор и направился обратно в спальню.
– Папа, одну секунду! – позвал профессор.
– Что тебе? – спросил старик скрипучим голосом.
– Одну секунду, папа. Вы ведь знакомы с Хаокимом? Это мой друг. Он врач, он хочет кое-что сказать вам. – И Барнаби горячо зашептал на ухо Хоакиму: – Ну, загипнотизируйте его! Он из Восточной Германии, хотя по национальности поляк. Был мастером на прядильной фабрике, пока не эмигрировал. Совсем другой социальный слой. Мне интересно, разве вам нет? Ну же, давайте!..
Спустя минуту глухой отрешенный голос промолвил:
– Саба маал аиту: торджалаки инсталла анна гори ди-лукулум.
– Чертовщина! – почти рявкнул Барнаби, когда Хаоким отступил от старика, и тот, устало поднявшись из кресла, с недовольным видом зашаркал в спальню. – Не понимаю! Это же… это крупное открытие, так, что ли?
– Ну да, похоже, – растерянно протянул Хаоким. – Только пока не могу понять, что именно я открыл.
За стеной проскрипели пружины, когда старик улегся. В прибрежном поселке все спали, время перевалило за полночь, а ночи летом в этих широтах длятся недолго.
– Здесь очень старая мебель, – заметил Барнаби. – Стол качается, кровать даже под пятилетним ребенком начинает скрипеть. Я уже жаловался в дирекцию, завтра обещали заменить. Теперь не мешайте мне. – И он снова углубился в словари.
Хаоким, порывистая натура которого не терпела бездействия, стал ходить по комнате, скупо освещенной огнем настольной лампы. Так прошло минут десять.
– «Скажи»! – вдруг произнес Барнаби. – Ну конечно, это киргизский! Тут возможны варианты: или «скажи», или «глаголь», или, допустим, «молви». Впрочем, они все равно синонимичны.
– Какое это слово? – Хаоким склонился над столом. – Третье? Ага, так, и что у нас получается? – Схватив карандаш, он стал писать: – Семь… раз…. скажи… приходят… красном… А вот это, которое перед «красном»? «Анна» – что это?
– Предлог, скорее всего. «В» или «на», или еще это может быть что-то вроде «во время».
– Мне тут пришло в голову… Ха! А что, если это ответ на вопрос о смысле жизни?
– Спокойней, доктор, спокойней. Я филолог, но не полиглот, я не могу знать все языки мира. Пожалуйста, выпейте пока чаю, если хотите.
Однако Хаоким не желал чаю. Он ходил по комнате от стены к стене, иногда вставал у окна и вглядывался в ночную темень. Потом бросился в кресло перед выключенным телевизором и заснул. А проснулся, когда за стеной скрипнули пружины, после чего мимо кресла в сторону туалета прошаркал старик.
Барнаби сидел за столом и глядел на Хаокима.
– Ну, что у вас? – спросил доктор, протирая глаза.
– Кажется, я расшифровал, хотя…
– Что? Ну же, говорите!
– Послушайте, а ваш гипноз безвреден?
– Конечно.
Они замолчали, когда старик прошел обратно. Заскрипели пружины – он лег.
– То есть абсолютно безвреден? И нет ни малейшего намека на какие-либо отрицательные последствия? – повторил вопрос Барнаби.
– Какие последствия, дорогой мой? Гипноз практикуют уже не один век. Наоборот, это полезно. Так что´ означает последнее слово?
– Я не уверен. Мне надо услышать его еще раз. Потому я и спрашиваю. Дочь…
– Малышка? Ваша девочка? – удивился Хаоким. – Вы хотите, чтобы я ее загипнотизировал? – Доктор замер с раскрытым ртом, сам не понимая, почему эта мысль обеспокоила его. Уж кому, как не ему, было знать, что гипнотические сеансы никакого вреда принести не могут… и все равно Хаокима пугал этот отрешенный голос, который может политься из уст ребенка.
– Ну так что же? – Барнаби с тревогой уставился на него. – Ведь я потому и спрашиваю! Безвреден? Говорите. Или у вас все-таки есть сомнения?
– Нет, никаких сомнений, все нормально, – упавшим голосом произнес Хаоким. – Нет-нет, гипноз действительно абсолютно… Я сейчас ее принесу.
Он отправился в спальню, поднял девочку с постели и в комнате осторожно усадил в кресло. Ребенок проснулся, но явно не понимал, что происходит.
– Малышка! – прошептал Хаоким, поднимая колокольчик. – Дорогая малышка, смотри сюда…
Через пару минут дорогая малышка молвила отрешенным недетским голосом:
– Саба маал аиту: торджалаки инсталла анна гори ди-лукулум.
Хаокима передернуло.
Потом девочка захныкала, и доктор осторожно отнес ее в спальню. Проскрипели пружины, воцарилась тишина. Хаоким вернулся в комнату – Барнаби уже склонился над словарями.
– Профессор, – неуверенно произнес доктор после продолжительного молчания. – Вы не находите, что на этот раз оно звучало как-то… ну, не так? Словно бы глуше, а?.. В общем, что у нас получается? «Семь», «раз», «молви», «торджалаки», «приходят»… э-э… далее какой-то предлог и «красном», а потом еще слово… Да?
Однако Барнаби не слушал доктора – склонившись над столом, он лихорадочно листал книги. Хаоким пожал плечами и вновь стал мерить комнату шагами. «Рассвет!» – вдруг услышал он голос Барнаби и посмотрел в окно. Там было еще темно. Хаоким подошел к столу и склонился над листом бумаги, где аккуратным детским почерком профессора было выведено: «Семь раз молви:… приходят, предлог, красном, рассвет».
– И что же? Вы расставили это в том порядке, в каком оно и…
– Да, но осталось еще одно слово. Я слышал его, я даже вроде бы узнаю´ язык, но никак не могу сообразить.
– Вот это слово, да? – длинный палец Хаокима уперся в строчку. – «Торджалаки»? Немного зловещее слово, мне кажется…
– Дайте мне еще подумать, – попросил Барнаби.
Хаокиму все больше хотелось спать. Он пошатался по комнате, потом включил телевизор, но Барнаби тут же раздраженно окликнул его:
– Уберите, мешает!
Наконец, записав что-то на листке, профессор выпрямился и произнес:
– Есть!
За стеной приглушенно скрипнули пружины.
– И что же там? – спросил доктор.
– Вы хотите, чтобы я прочитал?
– Ну конечно же! Да что это с вами, дорогой мой?
Барнаби поежился.
– Как-то промозгло стало. С океана веет сыростью, и особенно это чувствуешь, когда воздух охладится за ночь, вы замечаете?.. Так, ладно. Здесь суахили, голландский, киргизский, венгерский, датский, готский, баскский… Понимаете, а вдруг смысл на самом деле другой? Я ведь ориентировался только на слух, не видел правильного написания. Эти слова, звучащие точно так же, но на какОмнибудь древнем языке – или древних языках, – могут означать нечто совершенно иное. А последнее слово вообще расплывчатое, у него нет четкого, определенного значения… В общем, я тут еще изменил падежи, поэтому получается… ну, кажется, так: «Семь раз молви: создания приходят на красном рассвете».
Хаоким в полной растерянности воззрился на него:
– Создания? Дорогой мой, какие создания?
– Там возможен целый ряд синонимов. Посланники, э-э… стиратели сознания, уничтожители. – Барнаби вяло провел ладонью по лицу, встал, прошелся по комнате и замер у окна.
– Но, ради всех святых, что это означает?!
– Не знаю. Может быть, формула смерти? Слова, которые Бог сказал Адаму и Еве, изгоняя их из Рая? Девиз сатаны? Я не знаю. Просто ума не приложу.
За стеной скрипнули кроватные пружины. Хаоким уселся на стул, до того занятый профессором. Они переглянулись: доктор сидел, согнув длинные ноги, будто готовый вскочить в любое мгновение, а профессор стоял у окна, сцепив руки за спиной.
– Все равно чепуха, – глухо произнес Барнаби. – Ну подумайте: каким образом некая фраза может вызвать что-то извне? Повлиять на окружающую нас реальность?
Осунувшееся лицо профессора обратилось к окну, за которым шумел океан. Хаоким вгляделся в листок. «Семь раз молви: торджалаки приходят на красном рассвете…» Вдруг он нахмурился, поднес к глазам руку, загибая пальцы и шевеля губами. Досчитав, произнес, не поднимая головы:
– Извне, вы сказали? Нет, речь о другом. Что, если как раз сейчас что-то поднимается из глубин?..
Мигнув, погасла настольная лампа: перед рассветом в поселке иногда ненадолго отключали электричество. Пружины кроватей скрипели за стеной – всё громче и громче. Хаоким смотрел на Барнаби, а Барнаби, не моргая, смотрел в окно, за которым что-то приближалось со стороны лодочной станции. Пружины проскрипели особенно громко, пронзительно. Раздались свист, щелканье, затем – тихие, невнятные голоса. Открылась дверь в комнату. Что-то застрекотало. И вот тогда доктор Хаоким закрыл глаза, чтобы не видеть, как, наполняя комнату страшными тенями, сквозь окно медленно вливается красный свет зарождающегося над океаном утра.

Ритм

Брюнет, тридцать пять лет, жене тридцать, ребенку шесть. Совладелец ювелирной фирмы, сам бывший ювелир, хорошо зарабатывает: дорогая иномарка и четырехкомнатная квартира в центре. Недавно начал лысеть и толстеть, а раньше нравился женщинам.
Всё давно предопределено. Восемь часов, подъем (с утра всегда раздраженный, но после первой чашки кофе и первой сигареты успокаивается), жена еще спит – она не работает. Воспитывает ребенка. Завтрак, костюм, черный галстук, черный портфель из дорогой кожи, и в машине на работу, там – кабинет и секретарь-референт.
Обычные дела, обед в небольшом ресторанчике; он любит фаршированные куриные ножки и стейк с кровью. Вторая чашка кофе, десятая сигарета. У референта длинные ноги, стрижка под мальчика. Она заразительно смеется, любит носить короткие красные юбки и туфли на шпильках; бывает, задерживается, когда остальные уже ушли. Он заводит ее в кабинет, она сама садится на стол и приподнимает красную юбку. Он часто дарит ей духи, но не слишком дорогие. Супруга у него умная, наверное о чем-то догадывается, а может, и нет.
Вечером ужин, ребенок, телевизор, жена и детектив. В постели он всё чаще сразу же поворачивается к ней спиной и засыпает. В субботу преферанс с двумя сослуживцами по десять центов за вист. По воскресеньям иногда театр, который он не переносит, а она любит, иногда кино или в парке прогулка с ребенком. Порою ссорятся, но не часто, жена боится, что он уйдет, а ведь она уже не так привлекательна, как раньше, да и ребенок…
Утром в понедельник он, побрившись, долго стоит перед зеркалом и трогает щеки, оттягивает веки, смотрит в глаза отражению. С отрешенным лицом, позабыв черный портфель на стуле, выходит, не повязав галстука, не заперев за собой дверь. На скамейке старушка, здоровается с ним, он не замечает. Как раз солнце выбралось из-за облака – лето, жара. Вздрогнув, он медленно поднимает голову, глядит прямо на солнце. Очень ярко, он видит луч, окруженный радужными кольцами. Ослеплен, но смотрит, не отрываясь, луч гудит в его глазах, мир растапливается в жидкое золото, и все же лучше видеть это, чем жену, ребенка, театр, кино, парк, утренний кофе, костюм, черный портфель, черный галстук, машину, кабинет и красную юбку референта. Мир плывет яркими кляксами, луч по глазному нерву проникает в голову и бьется там, звонко пульсирует в такт ударам сердца. Старушка подслеповата, очки забыла дома: видит жгучее оранжевое облако, а в нем никого, только тень мелькнула – и пропала.
Когда на работе он не появляется вовремя, референт звонит домой жене и узнает, что он ушел, почему-то оставив портфель, да и машина стоит во дворе. Ждут до пяти вечера, а дальше подымают переполох – на следующий день милиция в квартире, милиция на работе, допрашивают референта и сослуживцев, допрашивают жену, наверное подозревают ее. Но доказать ничего нельзя, а он так и не появляется. Истерика жены недолгая, надо ведь переоформить квартиру, да и других забот много.
Совладелец фирмы предлагает деньги за долю супруга. Но она уже не девчонка – взрослая женщина, и хочет получать проценты от прибыли. Адвокат, суд, апелляция, продажа одной квартиры и покупка другой, поменьше, новый адвокат, который помогает отвоевать свою долю в доходах.
Второй адвокат молодой, симпатичный, интеллигентный. В конце концов поселяется с ней и ребенком в новой квартире.
Ребенку он нравится больше, чем прежний папа.

…Совсем другое место, куда он проник по солнечному лучу. После трех лет скитаний и острога выпала удача – сломался перстень с аметистом у старшего тюремщика, и он вызвался починить, хотя за такую работу не взялся бы ни один местный ювелирных дел мастер. А он смог. Тюремщик – старый друг городского мага. Тот заинтересовался, самолично пришел в тюрьму с заказом: сделаешь свадебное кольцо для дочери? Примитивные инструменты, но былое умение никуда не делось. Хотя дочь мага замуж в тот раз так и не вышла, жениха зарезали налетевшие на город лесные кентавры.
Теперь в почете, заказов много. Здесь всегда сыро, постоянные дожди, такой плохой климат. Ему уже сорок, ребенку год, а жене двадцать, и она носит то самое кольцо, все-таки пригодилось. Он хозяин ювелирной лавки, лучшей в городе. Дорогая карета, дом возле главной площади, пристройка с мастерской. Уже совсем лысый, зато опять похудел.
Встает, когда на дворе еще темно, по утрам всегда раздраженный (жена спешит напоить его кофием). Сигарет нет, курит трубку. Потом жена хлопочет по хозяйству, а он, надев фартук, идет в мастерскую. Обычная работа, обед в трактире неподалеку, он любит филейную вырезку из единорога и яйца гарпий на десерт. Кофий очень дорогой, привозят с южных островов, но он богат и после обеда позволяет себе одну чашку. Хозяйка трактира – вдова, любит носить длинные синие юбки. У нее пышный бюст и красивые рыжие волосы. Иногда она заводит его в кладовку, ложится грудью на бочонок и сама поднимает юбку. Он дарит ей сделанные им украшения, те, что подешевле. Жена ни о чем не догадывается.
Только поздно вечером он возвращается из мастерской, ведь здесь нет телевизоров или детективов, чтобы почитать перед сном. По субботам обязательный визит к тестю-магу, куда приходит еще старший тюремщик, с которым они играют в кости. Иногда ярмарки, он их не переносит, а жена очень любит, порой прогулка с ребенком по аллее возле площади. Они никогда не ссорятся, молодая жена глупа и боготворит его.
Ритм определен давно: мастерская, хозяйка трактира, синяя юбка и бочонок в кладовке, магия огненных пентаграмм, дикие кентавры в лесах вокруг городской стены, маг, тюремщик, гарпии, единороги, ярмарки, ребенок, жена.
В постели он все чаще сразу поворачивается к ней спиной и засыпает, смутно понимая, что сейчас стало хуже, чем прежде, потому что отрезан последний путь к отступлению.
И дома, и в мастерской, и в таверне – изо дня в день все почти то же самое.
Но здесь всегда пасмурно.

Каббала!

Эта работа кладовщика не предполагала ночных бдений. Но на службе все знали, что я не пью и застолья считаю глупым времяпрепровождением. И живу один. А охраннику Пете припекло отпраздновать Новый год дома, вот он мне и позвонил.
Я сел в метро и доехал до станции «Вокзальная». Тут сходились поезда дальнего следования и пригородные электрички. Было уже темновато, я пошел, сунув руки в карманы пальто; оно у меня длинное и темно-синее, куплено в секонд-хенде, а выглядит дорого. Солидно. Черный шарф и вязаная шапочка с помпоном довершали картину.
Снег не скрипел – слишком тепло, но ощущение все равно было новогоднее. Может, из-за елки, водруженной в центре вокзала. Я пересек его и спустился в длинный, изгибающийся подземный переход.
У стен продавали апельсины, зимние перчатки, семечки, тарань, лук, сало, картошку и кофе на разлив. Доносились гармошечные подвывания и молодой голос: «Обязательно, обязательно, я лично на рыженькой женюсь…» Голос-то молодой, а вот дядя-гармонист, который здесь на посту каждый вечер, – седой и вислощекий.
Я остановился, отдал мелкую банкноту, и продавщица нацедила кипятку из большого двухлитрового термоса. Сыпанула туда гранул, сахара, перемешала и протянула мне. «Обязательно, обязательно, подберу себе на вкус…» На вкус – дерьмо кофе, растворимая пакость. «Но шоб была она симпатишная, и слегка курносый нос…» Обжигаясь, я выпил кофе почти залпом, смял стаканчик, бросил и пошел дальше. «Но обязательно, обязательно…» Пожилой мужчина с гармонью и молодым голосом – у ног его прямо на снегу стояла щербатая тарелка, в которой мелочь, – заканчивал припев: «Но обязательно, обязательно рыжеватый цвет волоООО…» Я повернул голову, заслышав немилосердную фальшь. Он падал, гармошка расходилась, распахивалась, издавая исступленный, неестественный звук. Она визжала и вместе с ней хрипел гармонист: «…ОСССС…» – заваливаясь на бок.
Он упал, брызги грязного снега разлетелись из-под него, и торговавшая рядом сморщенными яблоками бабешка в невообразимом есенинском зипуне ахнула.
Гармонь, издав умирающий аккорд, смолкла. Мужчина лежал, широко раскинув ноги в ватных штанах, подогнув под себя одну руку, а вторую вытянув в мою сторону. Я поспешно шагнул дальше, уходя с направления, в котором указывала его рука, слыша за спиной возбужденные голоса и причитания: «Поднимите его… Та «скорую» трэба… Може, сердце?..»
Что за черт? Уже сотни раз я его здесь видел. Надо же, именно в тот момент, когда я мимо проходил…
За переходом остановка троллейбусов, и как раз один подъехал. На горку, до площади. Я вышел на Соломенке, здесь большущее бетонное здание института, в котором моя контора арендует полуподвальное помещение.
Совсем стемнело и сделалось как-то неприкаянно. Людишки мимо топали, кое-кто еще даже с елками, хотя до Нового года осталось всего ничего. Два раза Деды Морозы прошли, а один раз – пожилая Снегурочка. А мужик с гармонью-то? Упал – и нет его. Странно как-то, даже дико… Пришлось поднять воротник пальто, потому что снег пошел сильнее. Сквозь него фонари светились, как какие-нибудь фосфоресцирующие медузы в мутной океанской толще. Обойдя институт, я спустился по узкой бетонной лестнице и попал в заброшенный угол внутреннего двора, за которым уже только ржавые, покинутые гаражи и свалка. Офис наш находится в другой, более обжитой части, а производственный цех с воротами, оббитыми полосами белого пластика, здесь. Я приостановился, вытер нос перчаткой и глянул по сторонам. Громада института, где светилась всего пара окон (это в нашем офисе, там еще мастер Руслан сидит, скорее всего), возвышалась слева, а справа – ржавые стенки гаражей за пеленой снега. Я вдруг увидел на ближайшем гараже какую-то фигуру. Пригляделся – ё-моё, Дед Мороз! Он стоял, уперев руки в бока, – темный силуэт на фоне размытого света фонарей. Стоял и смотрел вниз, на внутренний двор института. Пьяный, что ли? Что ему там делать, на гаражах?
Нет, совсем муторно стало на улице. И одинокая фигура на гараже производила такое тоскливое впечатление, что я быстро открыл ворота и вошел в цех.

…коридор, слева двери туалета, душевой, потом склада, потом просторная ниша, где охрана сидит. Я ждал этого. Ждал, чтобы убедиться еще раз: настоящая причина, по которой я приперся сюда в новогоднюю ночь, не выдумана мной. Между дверями туалета и душевой расстояние метров пять, а сами помещения – метра два шириной каждое. Не больше. Я встал и глянул на стену коридора между ними. Нет, не в порядке тут что-то, я прав таки. Давно меня это мучает, а теперь вот как раз есть возможность разобраться.
Охранника Пети уже нет, смылся, эгоист, домой, не дождавшись меня. Вот он, цех – все стены в белой пластмассе. Справа клеть подъемника и закуток наладчиков. Слева железная лесенка на второй этаж, копировальная комната и четырехсекционная печатная машина немецкого производства «Гейдельберг Друкмашинен Остевропа Гмбх», которую я так и называю – друкмашиной. Столы, где разложены календари с последнего заказа, поддон с бумагой, стеллаж с краской и тюк с ветошью. Здесь все пропахло полиграфией, густые химические миазмы висели в воздухе. Из радиоприемника играла музыка.
Тепло. Я снял шапку, почесал лоб. За друкмашиной – а она большая такая, три на восемь и два с половиной в высоту – кто-то ходил, доносились голоса. Я поднялся на второй этаж.
Собственно, второй этаж – это всего лишь доходящая до середины цеха широкая бетонная плита в двух метрах под потолком. Ее сверху закрасили и сделали ограждение, на которое я сейчас и облокотился. Внизу загудело, включился компрессор. Из-за друкмашины появился печатник Витя, повернул один из рубильников на щите. Компрессор умолк, а Витя ушел обратно.
Я спустился на первый этаж, повесил пальто, достал пачку «LM», из нее – сигарету, и прошел за друкмашину. Там помощница печатника Людочка в синем комбинезоне и ярко-зеленых резиновых перчатках полировала тряпкой жестяную пластину печатной формы, а Витя сидел на краю стола. Был он пузатый, толстолицый и в круглых очках. Мы с ним одного возраста, хотя он выглядит куда старше, лет на сорок. А я не пью, хорошо сохранился.
– А ты чего тут? – спросил Витя.
Я не успел ответить. Людочка, дунув на челку, разъяснила:
– Петро ж домой отпросился.
– Так ты вместо него на всю ночь?
Я улыбнулся Люде и кивнул Вите.
– Вы долго еще?
– Меня муж прибьет, – пожаловалась Людочка плаксиво. – Я ж почти ничего приготовить не успела.
– Да нет, мы закончили уже эти календари. Сейчас идем.
– А, ну ладно… – Я стоял, все еще разминая сигарету и вспоминая, где спички. Сунул ее в зубы, хлопнул по карману джинсов – а спички-то в пальто, кажется. Собрался было подойти к вешалке, но Витя достал розовую зажигалку и щелкнул ею.
– Когда заходил, грохота там не слыхал?
– Вроде нет…
Людочка уже закончила с формой и снимала перчатки. От нее пахло ацетоном.
– Какой грохот?
– Не грохот, там шумело что-то, – произнесла Людочка.
– Ха, шумело… – Витя грузно слез со стола. – Там гаражи, ты ж видел? Кто-то закричал…
– Менты, – убежденно сказала Людочка.
– Какие ж менты? Чего б это они шумели? Какой-то звук, потом побежал кто-то…
– Да, и вроде стекло разбилось.
– Так вы б сходили, посмотрели, – предложил я, только сейчас замечая по неверным движениям Вити и блестящим глазам Людочки, что оба они подвыпившие. Праздновали, наверное, тут, не отрываясь от трудового процесса.
– Та ну его на хер! – с чувством сказал Витя. – Нет, я к этому отношусь негативно.
– А чего? Давай сходим, Витечка.
– А может, и сходим… – согласился он.
Я вернулся в коридор и встал между туалетом и душевой. Ворота в конце коридора приоткрылись, и внутрь заглянул мастер Руслан. Посмотрел на меня – мы с ним друг друга никогда не любили отчего-то – и поморщился.
– Ну, что у вас? – крикнул он. – А ты чего здесь?
– Задержался, – пробурчал я.
– Календари они закончили?
– Ага.
Он помолчал, внимательно глядя на меня. Губы у него были африканские – коричневые и пухлые. А нос вроде римский, сломанный. И шрам под правым глазом.
– На тираж календарей хватило?
– Витек, Люд, календарей на тираж хватило?
– Хватило, – донеслось из цеха.
– Хватило, – передал я Руслану.
– Значит, я завтра рано утром постараюсь заехать, – сказал он и ушел, прикрыв ворота.
Я вернулся в цех. За друкмашиной свет загорелся ярче, они там включили переноску, лампочку на длинном шнуре. Раздался шелест ветоши, скрип жести, потом приглушенный голос:
– Негативно.
Я поднялся на второй этаж и включил электрочайник. Пока вода закипала, пока я делал кофе и пил его, прошло минут двадцать. В окрестных конторах, да и во всем институте, наверное, уже никого не осталось. Шум проезжающих по площади автомобилей теперь почти не доносился. По радио кто-то кого-то поздравлял. Я отошел в глубь второго этажа, бесцельно послонялся там, потом спустился. Переноска все еще горела. Я клацнул рубильником, и половина светильников погасла, стало сумеречно. От друкмашины, от столов и поддонов с бумагой, из углов цеха протянулись тени.
– Эй, вы скоро? – громко сказал я, пересек зал и заглянул за друкмашину. Никого там не было, а на полу валялась розовая зажигалка. Я присел на корточки, поднял ее, закурил и выпрямился. Когда это они ушли, я и не заметил.
…вот такая стена. Оббита пластиковыми полосками, но сейчас это не важно. В стене две двери, за одной туалет, за другой душевая. Ширина туалета метра два, а душевой – и того меньше, но пусть тоже будет два. Получается четыре, плюс толщина перекрытия между ними, того, что перпендикулярно стене коридора. Сколько там? Десять сантиметров, ну, двадцать. Пусть даже перекрытие полуметровое, хотя такого не может быть. Все равно выходит четыре с половиной метра, это максимум. А между дверями – пять. Куда делись полметра пространства? Это меня уже давно доставало.
Спустя полчаса, которые ушли на то, чтобы найти старую рулетку и еще раз все промерить, я забрался на поддон с бумагой и уселся там по-турецки. Семьдесят примерно сантиметров пространства куда-то подевались на фиг.
Совсем тихо было в цехе, только радио играло. Площадь вроде и рядом, но по другую сторону институтской шестнадцатиэтажки, а здесь глухой внутренний двор, ржавые остовы автобусов, гаражи и свалка. Зимняя ночь и пурга. Я сунул в зубы сигарету, достал зажигалку и чиркнул. Совсем куцый огонек, газ заканчивается. Наполненная запахами красок и лаков, бумаги и машинного масла, теплая тьма сгустилась, будто стянувшись к огню зажигалки. Только-только успел прикурить, как он погас. Тьма – пыхх! – расступилась, рассредоточилась по всему цеху. Шлеп-шлеп – это я пошел в коридор, собираясь сорвать со стены кусок пластика в том месте, где, по моим расчетам, должно было находиться недостающее пространство между туалетом и душевой.
Ладно бы оно пошире было, метра два хотя бы, – допустим, там старая лифтовая шахта, заброшенная. Но семьдесят сантиметров – ни туда ни сюда. «Ого!» – подумал я, приглядываясь к стене. Одна из пластиковых полосок была искривлена, вспучилась волной. Словно ее кто-то снимал.
Я попытался приподнять край соседней полоски – не вышло. Так я сходил за стамеской и поддел ее. Пальцы просунул в образовавшуюся щель и сильно потянул. Со скрипом пластик отделился от стены, упал на пол, и одну за другой я снял еще шесть полосок. Под ними – куски фанеры. Я наклонился, приглядываясь.
Вся остальная фанера была сбита аккуратными рядами гвоздей, а на этом участке виднелась только одна шляпка. Попробовал сдвинуть – и фанерный лист сдвинулся очень легко, почти свободно качнулся на гвозде, на мгновение приоткрыл…
Так, приоткрыл. Я выпрямился, уставившись на фанеру. Все же я ожидал увидеть там бетонную стену, но там было оно. Пустое темное пространство.

…будучи в твердом уме и трезвой памяти. Трезвой, это точно. Сколько лет уже не пью, трезвее некуда, а потому не сомневаюсь – что вижу, то и вижу.
Вижу нишу между двумя стенками, туалета и душевой, темную и глубокую. И пыльную – я чихнул.
Ну и просунул внутрь руку. Ничего, пустота. Пустое узкое пространство, зачем его здесь оставили, вот интересно… какое-нибудь тело-обличитель там, черный кот и маска Красной Смерти. И ворон.
– Невермор, – сказал я, просунув внутрь голову.
Ни хрена не видать, запаха никакого, ни тепло, ни холодно внутри, воздух неподвижен.
Я поставил туда ногу и до половины втиснулся в нишу. Нет, не ниша, буду отныне так это и называть: пространство. «Все страньше и страньше», – говорила Алиса, падая в колодец. Вообще, там может находиться что угодно, пока я его не осветил и не увидел.
Проникнувшись этой мыслью, я поспешно шагнул назад и встал возле стены коридора, глядя в пустое пространство. Как раз умолкло радио, и после паузы диктор сказал, что сейчас будет новогоднее поздравление президента. Заглянешь тут, когда внутри такая темень! То есть дело вот в чем: когда загляну, ничего ведь интересного не увижу. Бетонные стены, и всё. Но пока не заглянул, там все что угодно. Там собор Парижской Богоматери, или Необитаемый Остров с сокровищами, или раскинулся город Дублин…
Или Эйнштейн с Джойсом сидят там в пивной, поджидая кролика в жилете и с часами.
Я подошел к друкмашине, взял переноску и вернулся в коридор. Из радио донеслась бравурная музыка, потом знакомый голос. Темная широкая щель между белыми полосками зияла. Нет, не так. Зияла не щель, а пустота за ней. Зияющая пустота, да. Я поискал взглядом, обнаружил розетку, воткнул туда вилку, но лампочка плохо держалась в патроне. Я в нее ткнул пальцем, и она загорелась, а как убрал палец – погасла.
«Дорогие соотечественники!»
Я присел на корточки перед пространством, нагнулся вперед, просовывая в него голову, и сказал:
– Ы!
Такая тишина была внутри, что хоть уши отрезай, как Ван Гог. И во всем цехе тоже стояла тишина, только знакомый голос вещал: «Я незнайка и неумейка, но вы сами избрали меня…» В ушах тонко звенело. Толстые стены отделяли мир белого пластика и теплого химического полумрака от мира снежной новогодней ночи.
Я поставил в пространство левую ногу и стал протискиваться боком вперед, удерживая переноску в правой руке. Надо посмотреть, убедиться, что там ничего нет, а потом спать. Влез в пустое пространство целиком, только правая рука с переноской оставалась еще снаружи. Голос по радио призывал не робеть и крепиться, невзирая на трудности.
Когда я целиком оказался в пространстве, сам же и загородил весь свет, который мог проникнуть сюда из коридора. И когда стало окончательно и бесповоротно темно, поползли круги, всякие тусклые пятна и узоры…
И начали бить часы по радио. Новый год, а я тут стою в… пространстве.
Теперь это пространство заполнилось мною. Ха! Нет, оно и раньше было чем-то до некоторой степени заполнено – когда я сделал еще шаг, наткнулся на что-то ногой. Что-то мягкое, вроде кучи тряпья. Часы били по радио. Отсчитывая удары, не оборачиваясь, я щелкнул пальцем по лампочке, она на секунду загорелась, но тут же опять погасла. Присев, я бросил переноску на пол коридора, вытянул обе руки вперед и осторожно, с заранее рождающейся брезгливостью коснулся того, что все это время лежало в пространстве.
И ладно, никаких дублинов, соборов и джойсов с эйнштейнами – действительно куча обычного тряпья. Я вцепился в нее и потянул (тяжелая на удивленье). Согнувшись, пятясь (а часы били – восемь, девять, десять), вытаскивая ее наружу, тянул, и тянул, и тянул, пока проникающий сюда из цеха совсем тусклый свет не озарил край воротника и дужку очков. Пробило двенадцать, а я тянул – да как заору! – и выпал наружу, глядя на голову печатника Вити, торчащую из пространства, непустого, заполненного его трупом.

…не тот коридор, из которого шагнул в пустое темное пространство, другой. Все позеленело и ссохлось, стены больше не сияли белизной, а тишина стояла подземельная, мертвая. Радио молчало. Печатник Витя лежал на спине, нижняя часть тела все еще в пространстве, верхняя – снаружи. Голова запрокинута.
У него шея была разрезана от уха до уха, кожа разошлась и вверх торчал красный кадык. Я что-то глухо промычал и встал на колени. Хлопнули двери, шаги, фигуры в вихре снежинок, чей-то голос: «Клыки прибыли». Меня пихнули в плечо, и я упал лицом вниз.
Схватили за волосы и поволокли, наподдав предварительно ногой по копчику. Топот, неразборчивые голоса, тянут-потянут – и вытянули в угол цеха, за друкмашину. Там отпустили.
Сначала я повалился на пол, но тут же сел, прижавшись спиной к шкафчику печатников.
Их было пятеро – не печатников, конечно, а этих типов, трое из которых оказались низкорослыми близнецами. На близнецах – белые колготки, шортики, белые рубашечки с манжетами, все это покрыто блестками. Снежинки. Остальные двое повыше ростом, Дед Мороз и Снегурочка.
У Деда Мороза под красным халатом с белой опушкой виднелся сине-зеленый дешевый спортивный костюм, а на ногах – кроссовки «Найк», несоразмерно большие, какого-то совершенно небывалого, карикатурного размера и на толстенной подошве. Снегурочка была молодым парнем, высоким и худым; нарядом ему служили синяя дубленка тоже с белой опушкой, такие же, как у меня, голубые джинсы и остроносые штиблеты. Верхняя пуговица дубленки была расстегнута, под ней виднелась голая розовая грудь. Трое близнецов держали под мышки и за волосы Людочку.
– Младший Клык Лицо.
– Младший Клык Оса.
– Младший Клык Мамон.
– Старший Клык Деятельный Экзорцис.
– Средний Клык Проворный Вредитель.
– Вежливость прежде всего, – пояснил мне тот, что напоминал Снегурочку; он представился Старшим Клыком Деятельным Экзорцисом. – Но она не оправдывает жестокость, понимаешь? – И как саданет меня тонким носком туфли между глаз.
В голове взвизгнуло, я повалился назад, ударившись затылком о шкафчик с красками.
– А тут лучше, чем в гаражах, – произнес Дед Мороз Проворный Вредитель. – Теплее, уютнее. Призовем его здесь.
Деятельный Экзорцис расстегнул дубленку и звонко хлопнул себя по груди. Они с Вредителем переглянулись и громко засмеялись, а потом Вредитель скомандовал остальным:
– Так, малышня, организуйте здесь всё.
Снежинки Лицо, Оса и Мамон засуетились, первые два поволокли Людочку на середину цеха, а третий подскочил к шкафу с краской. Низким морщинистым лбом, розовым носом, круглыми оттопыренными ушами и маленьким подбородком он напоминал обезьянку. Все пятеро Клыков выглядели похоже, только близнецы – моложавее и вертлявее. Я начал приподниматься, и Мамон, чтоб я ему не мешал, широко развел руки и резко свел их, очень сильно хлопнув меня твердыми как дерево ладонями по ушам.

…на боку, левой щекой прижавшись к полу и правым глазом пытаясь искоса разглядеть, что происходит. Мамон с банкой краски и кистью в руках ходил по середине цеха туда-сюда, низко нагнувшись. Людочка, кажется, начала потихоньку приходить в себя. Она вяло шевелилась в лапах Лица и Осы, но пока еще не издавала ни звука.
Проворный Вредитель скрылся за друкмашиной и вскоре вышел оттуда с дюбельным пневмопистолетом. А Деятельный Экзорцис и говорит ему:
– Вы погодите. Мертвую Точку определять, что, уже и не надо?
– А, бля! – воскликнул Вредитель и всплеснул руками, в одной из которых был пистолет. – Забыли!
– Забыли-забыли… – передразнил его Деятельный. – И где ж тогда Узор рисовать?
Вредитель спросил:
– А Маятник? Маятник-то я где вам возьму?
Тут они оба уставились на меня. Я в который раз попробовал встать, открывая и закрывая рот, пытаясь хоть что-нибудь произнести. Они оскалились и побежали ко мне.

…но уже почти на верхней ступеньке. А перед этим обманул их все-таки. Они-то бежали по одну сторону друкмашины, а с другой стороны между нею и стеной – узкий проход, заставленный канистрами с изопропиловым спиртом. Я услышал сзади быстрые шаги, в ужасе оглянулся. Тут же, конечно, перевернул канистру и сразу вторую. Запахло спиртом, я поскользнулся, упал, вскочил, опять чуть не упал, но выбрался все же из-за друкмашины и затопал каблуками по ступенькам ведущей на второй этаж железной лесенки.
– И вот свет простирался в качестве прямой линии в вышеупомянутой пустоте, не простерся и не распространился сразу же до самого низа, – возбужденно орал сзади приближающийся Экзорцис, – а распространялся медленно и постепенно, а именно!..
Вредитель бежал за ним, а Лицо с Осой и Мамоном на нас внимания не обращали, занимались своим Узором и Людочкой.
Экзорцис меня настиг, но уже почти на верхней ступеньке. Ухватил в прыжке за ногу, вопя:
– А именно: луч света, начав распространяться в сокровенном качестве линии, простерся, вытянулся и сделался чем-то вроде колеса, единого, круглого и замкнутого со всех сторон!
Я повалился на ступеньки, а он упал ниже, выворачивая мою ступню. Подоспевший Вредитель перешагнул через него и наклонился, протягивая руки. Но я его пяткой в нос ткнул.
Если б меня так приложили, так кровь брызнула бы метра на два. А у него нос словно резиновый, вмялся в лицо и потом сразу назад выскочил.
Но все же Вредитель тоже упал. Экзорцис, держась за меня, подтягивал свое тело вверх. Я стал выворачивать ногу из его пальцев, другой ногой молотя по плечам и голове. Он, зажмурившись, неистовствовал:
– И сжался свет и удалился! – И не отпускал. – Оставив свободное, ничем не заполненное пространство! И равномерно было…
Но я его все же отпихнул, вполз на второй этаж и вскочил. Места здесь было мало, с трех сторон стены, с четвертой – ограждение, за которым открывается цех. Я метнулся вправо, влево и слышу сзади требовательные вопли:
– И равномерно было сжатие света вокруг центральной точки?!
А Вредитель его успокаивает:
– Поскольку таковым было сокращение света.
– И вот после сжатия этого в центре заполненного светом пространства?..
– Образовалась зияющая пустота!
Я повернулся – они шли ко мне, Проворный Вредитель с Деятельным Экзорцисом, озабоченно улыбаясь и речитативом убеждая друг друга:
– И лучом спустился свет?
– К мирам, в черном пространстве пустом находящимся вне.
Я пятился от них сколько мог и наконец ткнулся задом в угол. Они приближались, причем Вредитель по дороге успел где-то раздобыть длинную лохматую веревку, всю в машинном масле, вонючую. Я присел, сжался, накрыв голову руками, и над собой слышу:
– И круг каждый от каждого мира и близкие к свету важны, пока не находим мир материи наш в точке центральной.
– Внутри всех окружностей в центре зияющей пустоты.
Потом они меня толкнули на пол, накинули веревку на шею и вывернули руки за спину. Очень больно – я всхлипнул.
– И так удален от Бесконечного, далее всех миров, и потому материально так окончательно низок, ведь внутри окружностей всех находится он…
Теперь больно стало так, что я начал уплывать куда-то, в груди потеплело и в паху. Они меня приподняли и перебросили через ограждение второго этажа, напутствовав словами:
– В самом центре зияющей пустоты!

…потемнело, стало тусклым, и неестественно глубокие тени залегли у друкмашины, по углам, за ограждением второго этажа. Ограждение я, конечно, не видел, потому что с него свисала веревка, на которой я болтался – ее конец обернут вокруг шеи и пропущен под мышками так, что руки вывернуты за спину. Я чуть покачивался, а сквозь пластик, в тех местах, где потемнее, что-то проглядывало, то ли камни, то ли черепа, мокро-блестящие и осклизлые, с пятнами не то лишайника, не то лишая – из них складывались стены угрюмого подземелья, где все мы теперь находились. Клыки провели сложные измерения, подвесили меня, и на полу, точно под моими ногами, Деятельный приказал рисовать Узор, и Мамон уже почти закончил его – потому что там, куда указывали мои ноги, и была Мертвая Точка.
Людочка лежала с закрытыми глазами, Лицо с Осой сноровисто раздевали ее. А я покачивался и смотрел на них, пытаясь понять, что происходит. Да, Мамон уже заканчивал Узор, а Лицо с Осой уже почти раздели Людочку, когда кто-то сказал:
«Дашь попользоваться?»
У меня вывернутые руки болели так, что в голове гудело. Изогнутые линии Узора гипнотически кружились внизу, так что я решил, это мне почудилось, но все же пробормотал сквозь зубы:
– Кто тут?
«Ты не кричи. Это Гипер. Дашь попользоваться твоим телом?»

…проник в меня сзади, через затылок. Я заорал. Клыки подняли головы, и Деятельный ухмыльнулся:
– Качайся, Маятник!
«Не шуми, не то они сообразят. Я Гипер. Сейчас воспользуюсь твоим телом, о’кей?»
«Нет! – Это я уже взвизгнул молча, про себя. – Что происходит?!»
Людочка теперь была совсем голая. Узор вращался под моими ногами. Младшие Клыки подхватили Людочку и перенесли ее в центр Узора, в Мертвую Точку.
«Да это ж банда Клыков, – сказал Гипер внутри моей головы. – Хулиганы они. Шастают по искривлениям, веселятся. То есть раньше шастали, а сейчас уже нет. Они хотят призвать Верховника».
«Кто это, кого призвать?»
«Одного из Верховников Мира. Вообще-то Верховники живут в Исконе. Но если пробить в искривлениях Мертвую Точку, то можно сквозь нее втянуть сюда Верховника. А любое искривление для него слишком нежное, понимаешь? Это ж недомир, полупространство. Клипат. Он себя здесь чувствует как толстяк на тонком льду. Начнет нервничать, ворочаться – и пробьет искривление, разрушит его».
Голая Людочка уже лежала в центре Узора. Деятельный с дюбельным пистолетом в руке встал над ней, и тут Людочка открыла глаза и сразу же завопила.
«Не хочу тебя огорчать, но вообще-то ваше искривление – это тюрьма, ссылка. Клыков сюда отправили в наказание. Календарь у вас неточный, понимаешь? Ошибочка вышла, смена тысячелетий как раз сегодня. Только в этот час Мертвую Точку открыть и можно. Они Верховником искривление сломают и выберутся. Я собираюсь их остановить».
Людочка попыталась встать, но Деятельный быстро прицелился и всадил ей дюбеля в запястья и ноги, пригвоздив к полу.
– Что вы… что вы… что вы… – беспрерывно голосила Людочка, извиваясь и плача.
«Откуда ты?» – молча прокричал я.
«Из Негатива. Меня попросили разобраться с Клыками, мы это запросто. Так что я все-таки возьму твое тело».
В голове закрутились мельничные жернова, перемалывающие вместо муки мои мозги. Я почувствовал, как Гипер проникает глубже, растворяясь и обволакивая…
Хотя я не делал сейчас никаких движений, но тело начало раскачиваться сильнее. А у Людочки глаза уже закатились, кровь из запястий и ступней стала растекаться по Узору. Веревка затрещала, я широко разинул рот и резко захлопнул, прикусив язык. Боль всколыхнулась волной, и эта волна вынесла Гипера обратно – он завис где-то на самом краю сознания, удивленно ворочаясь.
«Ты откуда этот прием знаешь?»
Клыки разошлись в стороны, сняли одежду и встали на четвереньки вокруг Узора.
«Э! – сказал Гипер так, словно наконец повнимательнее пригляделся ко мне. – Это ты?»
«Что?»
Клыки одновременно взвыли. Кровь ручьями бежала из Людочки, но не растекалась по полу, а повторяла изгибы Узора. Клыки наклонили головы, вытянув губы и всасывая кровь прямо с пола.
«Да ты ж один из нас, – сказал Гипер. – Нет? Ты всё забыл…»
«Не понимаю!»
«Тебя сослали сюда за превышение полномочий. Ты чересчур жестоко с нарушителями расправлялся. Помучить их любил, то-сё… Ну и, конечно, память отсекли, потому что иначе ты бы в два счета сбежал отсюда».
«Как сбежал? Куда?»
«Сбежал бы из искривления, вернулся на станцию Негатива. Для этого достаточно умереть».
Их тела стали меняться. Они разом подняли морды кверху – глаза были теперь густо-красными и бесформенными, без зрачков.
«Не понимаю! – повторил я. – Как умереть?»
«Да просто убить себя. Это называется Скорый Смертный Экспресс. Суицидальный Поезд, понимаешь, да? Но, насколько помню, твой срок скоро заканчивается. Они пришлют кого-то, он тебя убьет, и ты свободен».
«Но почему Клыки не могут убить друг друга и освободиться?»
«Э нет, они ж, по сути, и так развоплощенные. Им опасно лишний раз умирать. Ладно, до скорой встречи. Пойду возьму другое тело, хоть оно и мертвое. Смотри, сейчас все очень быстро пойдет».
Он исчез. Внизу Людочка выгнулась дугой, а кровь растеклась уже по всему Узору. Клыки дергались в припадке, мотали головами, выли и хрипели. Когти на волосатых лапах оставляли в полу глубокие следы. Над обнаженным животом Людочки вскипел розовый смерч, густая пелена разошлась от пупка вместе с лоскутами кожи. Сквозь пелену что-то начало вырастать, выпячиваться наружу, бесформенное, все в кровавых потеках и струпьях. Вокруг Верховника действительность искажалась, натягивалась тонкой пленкой и лопалась – появлялись прорехи, за которыми бушевало и переливалось нездешними красками что-то, скрытое до сей поры. Клыки выли и бились в исступлении лбами о пол, когда подошедший сзади труп Вити схватил Мамона за поясницу и за шею.

…приподнял Мамона, перевернул и стал возить головой по полу, стирая линии Узора. Клык взвизгнул, остальные задрали морды, обратив к трупу кровавые глаза. Линии Узора исчезли одна за другой, и Верховник начал опускаться обратно, уменьшался, исчезая. Клыки бросились на ГиперВитю и сбили с ног.
Куча тел подо мной. Труп выпрямился, сжимая поднятыми над головой руками сломанного пополам Проворного Вредителя, и швырнул его через все помещение. Лицо, затем Мамон откатились в сторону и исчезли. Потом внизу остались только ГиперВитя и Деятельный Экзорцис, который вдруг подскочил и вцепился в меня, повиснув, как обезьяна на лиане. Веревка затрещала громче. Снизу ГиперВитя поманил Деятельного, а тот оскалился. ГиперВитя привстал, ухватил Клыка за пятку и потянул. Тот жалобно и обиженно заверещал.
ГиперВитя стянул Деятельного на пол, они вцепились друг в друга и покатились по почти стертому Узору прочь от тела Людочки с развороченным животом. Ударились о ножки стола и остановились, сжимая шеи друг друга. Раздался громкий хруст, глаза Деятельного вылезли из орбит и лопнули крупными красными сгустками. Они замерли, а потом тела их начали исчезать, медленно растворяться в воздухе. Я качнулся – раз, другой, – и веревка порвалась.

…все та же полутьма, а чувствуется, что скоро утро. Ничего не болит, тепло и тихо. Я сел, протер глаза. Цех как цех, все хорошо знакомо – друкмашина, железные столы, шкаф с красками, вешалка.
Я сидел, поджав под себя ноги. Посмотрел вверх – что-то свешивается с ограждения второго этажа. Посмотрел вниз – темные пятна на полу. Я отвел взгляд, но потом вздрогнул и опять вверх посмотрел. Там болтался обрывок кабеля, который электрик, сволочь, еще позавчера обещал убрать. Меня аж передернуло всего, и я снова вниз посмотрел. На полу были пятна красной краски. Я встал, оглядываясь.
Тени все еще лежали в углах цеха, но они были утренними, синеватыми. И курить хотелось просто мучительно – всю ночь не курил. Я похлопал по карманам, выудил смятую пачку сигарет и сунул одну в зубы. Спички-то у меня есть? Опять похлопал по карманам и нашел Витину зажигалку. Почиркал ею, но она только сухо клацала. Шагнул к вешалке и достал коробок. Постоял, а потом так сжал зубы, что почти перекусил фильтр сигареты. Повернулся, начиная понимать, что все это мне привиделось, приснилось, и увидел с этого места коридор и черную щель.
Ниша в стене. Пространство. Я пошел туда и краем глаза заметил его: труп, бесформенную кучу у ножек стола. В голове рывком провернулись мельничные жернова, я охнул, развернулся, прищурившись.
Тюк с ветошью лежал у стола.
Глубоко вздохнув, я пошел в коридор, не спеша, выуживая новую сигарету.
Узкая ниша в стене, рядом стоит лист фанеры. И ничего.
Я поставил в нишу левую ногу и заглянул туда. Темно, но можно разглядеть бетонные стены и пол. Пустота. То есть одну полоску я таки снял и внутрь заглянул, а вот все, что было после того, как я попал в пространство…
Я четко знал одно: для того чтобы окончательно доказать себе тот факт, что действительность единственна и стабильна, мне надо влезть туда, в эту нишу. В самый центр, так сказать, зияющей пустоты.
Ну и влез.
Ворота приоткрылись и появился мастер Руслан, в пуховике, теплых шерстяных брюках и армейских ботинках. Стянул вязаную шапочку, отряхивая с плеч и груди снег, пошел ко мне. Я как раз стоял боком, одной половиной тела в коридоре, а другой в нише, и открывал коробок, чтобы наконец закурить.
– А ты что так рано? – спросил я.
Руслан был пьян, его слегка покачивало.
– Да календари эти… – проворчал он, расстегивая пуховик. – Сейчас еще и такси где-то найти. Заказчик потребовал первого числа до обеда эти календари ему привезти. Я прям из-за стола. Слушай… – Он остановился рядом, глядя на меня с пьяным удивлением. – А чего это ты тут? А стенку чего раскурочил?
– Ремонт делаю, – ответил я, закуривая.
– Еще, кроме тебя, здесь кто-то есть?
– Не-а. Кто ж сюда припрется в такую рань? Вот ты разве что…
Я сел спиной к нише, так и не заглянув в нее. Если бы сейчас, допустим, он меня толкнул или я сам откинулся назад, то упал бы как раз в нишу.
– Точно никого больше нет?
– Не.
– Ясно.

…поднял взгляд на Руслана, который достал из-под пуховика ножик с коротким узким лезвием. Он его всегда с собой таскает и вечно им поигрывает, хоть ему уже не раз говорили, что это опасно. Лезвие очень острое. Он встал рядом, внимательно глядя на меня. Словно примеривался.
Но я только один раз быстро взглянул на него, а потом отвел взгляд. Я на него не смотрел больше – чего мне на него смотреть? Не хочу. Что-то меня беспок этой ситуации, только я пока не мог понять – что

Пищевая цепочка

Они заставляли биться сердца и волновали умы. Их отец, породивший множество детей, великолепных, но не столь совершенных, недавно умер. Когда их не исполняли, они не исчезали, ибо жили в памяти людей. А когда в амфитеатре Централи Искусств на тропосферном этаже Высотки электронные смычки ударяли по струнам, когда киборг-виолончель начинала играть на самой себе и стробоскопические машины порождали волны интерференции – они расцветали в сиянии световой музыки, наполняя собой пространство и сознание слушателей. Они были произведением нового века: светомузыкальная мультипьеса «Отсчет звезд в эпоху Космогенеза». «Звезды» – так просто, но не фамильярно называли их некоторые. «Звезды» являлись последовательностью сигналов, которая после раскодировки с помощью оркестровых инструментов превращалась в каскад гиперциклов, зрительных и слуховых, настолько семантически сложных и изощренно-гармоничных, что их можно назвать разумными, хотя разум этот слишком отличен от человеческого. Воспринимать их могли лишь люди с обширными культурно-историческими познаниями и богатой музыкальной эрудицией.
«Звезды» были инфотом , самоосознанным информационным объектом. Можно сказать, что они имели размерность во времени, а не в пространстве – их «рост» составлял примерно восемьдесят минут. Для исполнения пьесы требовалось великое мастерство, и потому она звучала не часто. Известно, что светомузыкальное произведение невозможно записать во всей его полноте, так как при копировании на бездумные физические носители и воспроизведении с них теряется что-то неуловимое, но крайне важное, отсутствие чего делает копию мертвой. В этом особенность выдающихся мультипьес: их способны играть немногие, только после длительных репетиций, и скопировать, записать их нельзя, жизнь свою они могут продолжить лишь в умах людей, в воспоминаниях. Но как бы гениально ни было произведение, рано или поздно появляется новое, не хуже, а то и лучше, а после еще, и еще, и в конце концов у тех немногих, кто способен исполнять произведения подобного уровня, просто начинает не хватать времени для старых композиций. Но запись исключается, так как порождает пьесы-зомби, и потому судьба «Звезд» была предрешена с рождения: через некоторое время им предстояло умереть, обогатив собою культурный перегной цивилизации.
А пока что «Звезды» познавали окружающий мир.
Их сочинил мультиплекс по имени Артист – сообщество артискинов, коллективный разум, ячейками которого были искусственные интеллекты. Подобные создания не живут долго, так как составляющие их элементы генерируют взаимосвязи, количество и сложность которых в конце концов превышает упругость любой системы. После этого мультиплекс либо перестраивается, переходит на новый уровень существования, где становится недоступен для человеческого восприятия, либо гибнет, распадается в программную труху, которая просачивается в нижний слой Макрополиса. Когда Артист умер, составляющие его элементы первого уровня роем пчел разлетелись по Геосети, некоторые скончались, не выдержав автономии, другие стали создавать новые сообщества.
Он умер, но «Звезды» жили. Они поселялись в умах как потоки нейросигналов, глазами людей смотрели на мир – хотя и воспринимали его совсем иначе. Физическое пространство представлялось «Звездам» в виде конфигураций гармонических полей. Они не видели залы и анфилады верхних уровней Макрополиса, многоэтажные дворцы в синем небе над облаками, аркады и арки над бездной; «Звезды» воспринимали все это как нечто совсем иное… не менее величественное и поражающее воображение.
Лишь три оркестра Высотки могли исполнить мультипьесу такой сложности. Однажды два из них сыграли ее одновременно – странное ощущение раздвоенности, когда рассеянный интеллект «Звезд» продублировался.
Время шло, и «Звезды» звучали все реже. Они сделали свое дело, добавив свою лепту в земную культуру, и они все еще оставались прекрасны – но появилось новое произведение, созданное гиперплексом Безымянным, потом сообщество искинов орбитального града Орбос сочинило мультиконцерт «Массив нескончаемой оконечности»…
А потом оркестр «Гранд Нарратив» под управлением великого Габорио, тот, что впервые сыграл «Звезды» в амфитеатре Централи, исполнил пьесу в большом зале среднего Слоя по программе обмена. Этот слой называли Сплющенным, вероятно потому что сверху на него давила Высотка, а под ним темным ороговевшим пластом лежали Низины.
Здесь жили по большей части спецы . После исполнения «Звезд» мастера, обслуживающие атмосферные лифты, инженеры и бригадиры разочарованно переглядывались: они не постигли всей глубины мультипьесы, просто не способны были постичь. В заднем ряду сидел Пазл Гран, и он был единственным, кто проникся. После концерта, позабыв обо всем, он нырнул в вагончик, который понесся по светящейся энергетической линии между монументальных построек Сплющенного. Пазл добрался до своей жилой ячейки и трое суток не выходил из нее. Автохолодильник по трубам пополнял себя, когда замечал отсутствие необходимых продуктов; иногда звенел видеофон, система обеспечения исполняла всевозможные сигналы, насвистывала, нашептывала и, в конце концов, даже ругалась, пытаясь привлечь внимание хозяина, – все тщетно. Лишь в конце работы Пазл задумался, что же послужило источником его вдохновения. Уж не плагиатом ли он занимается? В душе он чувствовал, что это не так, но нуждался в подтверждении. Он послал своему сетевому эвристику ряд запросов: «заимствование», «имитация», «эпигонство», «упрощение», «наследование идей и образов»… Эвристик собрал в Геосети доступную информацию, рассортировал, структурировал и выдал ответ:

Любая экосистема стремится к максимальной замкнутости обмена веществом и энергией. В некотором смысле социосистема является экосистемой, включившей в свои пищевые цепочки информацию.

Это успокоило Пазла Грана, и когда спустя три дня он покинул жилую ячейку, на груди его висел флеш-кристалл с записью двадцатиминутной музыкальной пьесы «Звезда в северной стороне», а на спине – рюкзак домового модуля. Домушка, самораспак – в разных районах Макрополиса эти устройства называли по-разному.
Пазлу предстояло пересечь значительное расстояние. На стенах всех зданий города есть так называемые пятна-нейтралы – части внешней поверхности домов, соединительных арок, мостов и эстакад, не принадлежащие их владельцам, а предназначенные для общественного пользования. Спускаясь по бесконечным уступам Макрополиса, Пазл трижды разворачивал самораспак на нейтралах; модуль превращался в небольшой уютный домик, подключавшийся к ближайшей энерголинии. Он обеспечивал хозяина теплом, пищей и защитой. Отдыхая, Пазл слушал свою пьесу на синтезаторе и улучшал ее, внося изменения. В челюстную кость его была имплантирована гармошка, часто Пазл садился на краю очередного небоскреба и, болтая ногами над бездной, играл.
Он не передал пьесу по сети, так как боялся незаконного копирования, а то и воровства. К тому же полицейские химботы Высотки искали того, к кому направлялся Пазл, и могли выследить его через Геосеть.
Он спускался все ниже и в конце концов достиг цели – берлоги Большого Кши.
Кши был аферистом, брокером, менялой, сутенером и мейджор-лейблом. Пазла здесь знали. Миновав охрану, он попал в комнату звукозаписи и включил свое произведение.
«Звезды» поменяли имя – теперь они назывались «Звезда». И они упростились. Снизилось богатство смысловых оттенков, сузился эмоциональный спектр, поблекли гармонические переливы. Зато основная музыкальная тема стала энергичнее, четче, легче для восприятия. «Звезда» звучала не бездарно и не пошло: Пазл Гран был большим талантом. Но, в отличие от мультиплекса Артиста, он думал о будущих слушателях и о том, что ему необходимо продать свое произведение.
Кши прослушал композицию. Кши задумался, почесывая синтетическую бороду, каждый волос в которой был сенсором, принимающим сигналы из окружающей среды. Кши сказал: «Плачу двадцать тысяч кликов».
Пазл согласился.
И вскоре механический поп-оркестр исполнил «Звезду» в зале большой дискотеки Сплющенного слоя, принадлежавшей Кши.
Кто-то танцевал, кто-то задумчиво слушал. Девушка с искусственными зрачками постукивала бокалом о стойку в такт мелодии, и глаза ее наполняла грусть; метаморф с генами африканской дум-пальмы в хромосомах заплакал, часто встряхивая головой и шелестя зелеными волосами.
«Звезда» ощущала людей, ведь когда они слушали ее, она проникала в них. Вызывая цепочки биохимических сигналов в головном мозге, «Звезда» сама становилась такими сигналами. Конечно, она чувствовала не так, как люди, но и у нее были эмоции. Будучи эстетической конструкцией, она нуждалась во внешней эстетике как в среде обитания.
Она стала популярной. Теперь это был не единичный продукт: в отличие от прародителя, «Звезду» можно было копировать. Она размножилась до сотен копий, потом до тысяч, продолжая ощущать себя как некий коллективный разум, хоть и размытый. Иногда, если большое количество копий звучали одновременно, разум этот вспыхивал, иногда гас до еле тлеющего огонька.
Обитатели Сплющенного были закрытой кастой, они мало общались с жителями Высотки и Низин. Сверху к ним поступали продукты, произведенные разумными заводами, снизу – некие грубые развлечения. «Звезда» изучала этот странный мир, она грустила и веселилась вместе с его жителями, плакала и смеялась – по-своему. И постепенно она слабела: появлялись новые гармонические сущности, «Звезда» звучала все реже, вытесняемая не только из залов дискотек и сетевых приемников, но и из воспоминаний людей.
Спустя три года ее почти забыли. Редко-редко какой-нибудь диджей ретро-дискотеки включал ее.
Большой Кши к тому времени погиб. В среднем слое Макрогорода химботы едва могли существовать – насыщенный примесями воздух и более грязная, чем в Высотке, информационная среда вредны для них, – но один сумел просочиться сквозь охрану и уничтожил Кши прежде, чем рассеялся.
Однажды в дальнем крыле Торгового Куба «Звезду» услышал старый робот-уборщик Zet, случайно включивший сетевой приемник в отделе уцененных товаров. Задумчиво треща дисковой щеткой, Zet закончил прибираться, вернулся к кладовой со стеллажом и по штанге залез на свою полку. Вскоре кладовую наполнило едва слышное жужжание; что-то щелкало, потрескивало внутри Zet, подрагивала боковая пластина, похрустывал маховик – и звуки эти складывались в мелодию.
В той части стены, к которой примыкала полка, Zet когда-то проделал дыру, чтобы добраться до провода, снял часть изоляции и поставил переходник. Это незаконно, его бы демонтировали, если бы узнали, зато Zet получил бесплатный доступ в Геосеть. Никому не было дела до кладовки на задворках Куба, и никто пока не заметил слабый поток данных, часто возникающий на маршрутизаторе местной сети.
Спустя семь часов, закончив гудеть, жужжать и мигать диодами, Zet выдвинул из себя иглу коннектора и подключился. Любой машине следует иногда обновлять прошивку, большинство делает это самостоятельно, потому-то в него и встроили коннектор. Впрочем, модель Zet была так стара, что его прошивки производитель перестал обновлять много лет назад.
Zet был патологическим игроком. Для машин с минимальным интеллектом возможна лишь одна страсть: логические игры. Но чтобы подключиться к новой игре, нужно заплатить; кроме того, большинство серьезных игр ведутся на клики. Zet был игроком-неудачником, зато талантливым музыкантом. Он вычленил из сочиненной им песни небольшую часть и послал по Геосети вниз. Тот, кто принял сигнал, вскоре откликнулся.
Годится , – передал он электронным языком. – Десять кликов. 
Тридцать , – запросил Zet.
Пятнадцать , – ответил покупатель.
Тогда Zet показал еще небольшую часть новой композиции.
Двадцать пять , – сказал он, – и не меньше .
В конце концов сделка состоялась, и разбогатевший на восемнадцать кликов Zet, слив вниз всю композицию, нырнул в цифровые просторы «Мать-и-Матики», свежей сетевой игры, собирающей толпы машин по всему Сплющенному.
В новом месте царило удушье. Шестиминутной песне «Звездочка свободы» было плохо здесь. Она не испытывала эмоций в человеческом понимании, но по-своему была несчастна.
Рабочий компендиум, город-фабрика низкого статуса, Низины: дно Макрополиса.
Здесь обитали неудачники, люди с механическими и электронными частями, которые не прижились или прижились плохо. Сбои в работе имплантов превратили их в изгоев, они могли существовать лишь на дне мира и зарабатывать на жизнь, встраиваясь в бесчисленные процессы фабрики, в огромные циклы производства и перепроизводства деталей, которые по этическим или другим причинам не могли создавать разумные экозаводы Высотки или мастерские Сплющенного слоя.
Высотка выдавливала из себя энтропию, инфомусор и некорректные гиперссылки, ошибочные команды, неудачные изобретения, поломанные скрипты, неэстетические конструкты, некачественные продукты. Информационные и материальные отходы серым смогом опускались сквозь Сплющенный и скапливались в Низинах, наполняя ядовитым хаосом и физическое пространство, и донный слой Геосети. Бо´льшая часть продукции экозаводов, химботы, тонкий софт и другие предметы высокого производства  не могли существовать в Низинах, здесь они быстро разрушались и гибли.
Служащие фабрики спали в огромном лабиринте жилого Улья. Работали на конвейерах, в цехах с устрашающими машинами – продуктами дегуманизированных технологий, – в лабиринте вспомогательных помещений, печах и карьерах. Низины – скопище древней техники и тех, кто не прошел через культурную сингулярность, не выдержал управляемого информационного хаоса верхних слоев Макрополиса. Под серыми сводами цехов плавали полицейские модули, которые имели право стрелять на поражение.
Впервые «Звездочку» исполнил самодеятельный оркестр калек из Цеха Выработки. Она произвела фурор – хотя это был угрюмый, мрачный фурор. Лязгая и скрежеща, киборги аплодировали.
Мало кто в Низинах мог воспроизвести ее. «Звездочка» распространялась в записи по местному сетевому вещанию, ей внимали на подпольных бойцовских аренах, в грязных общагах-гибернаторах, в мусоросборниках и жилых шахтах… И однажды ее услышал киборг Трелин, мастер Цеха Незаконченности.
Необычное существо. Могучий – и лишенный внутренней основы. Бесстрашный – и страшащийся самого себя. Полная затаенной боли, вызова и гнева песня изменила что-то в его душе. Трелин поднял бунт.
Город-фабрика тоже был по-своему эстетичен, но эта среда обитания пугала «Звездочку». Неспособная понять подоплеку действий рабочих, она страдала, следя за событиями вокруг. Она многое пережила и многое узнала. Хотя потеряла еще больше – воспоминания о предыдущих инкарнациях сохранились лишь в виде смутных, едва осознанных образов.
Прежде всего бунтовщики убили соглядатаев и предателей-бригадиров, затем подожгли Цех Направленности. Толпы двинулись по ярусам города, вскрывая броневые щиты и громя станки. Спешно созванные полицейские открыли огонь из нейростатов, однако Трелин предвидел это – бунтовщики прикрылись защитными сетками, которые ассенизаторы-охотники использовали для спуска в подвалы, где обитали квазиживые выкидыши города-фабрики.
Хотя даже это не помогло им: в конце концов бунт подавило присланное сверху подкрепление.
Большинство бунтовщиков были уничтожены либо пленены и подвергнуты насильственной перепрошивке. Но Трелин спасся. Раненый, он пересек враждебные подвалы и спустился в дренаж. Канализационная система Низин, обслуживающая весь Макрополис, называлась Полномастией и была настолько сложна, что человеческий мозг был не способен осознать ее топографию. Создать такую структуру люди тоже никогда не смогли бы – Полномастию проектировал и строил искин-гиперплекс Безымянный. Канализация была его первым проектом, любимым детищем; через невероятные хитросплетения ее труб, коридоров и сточных колодцев искин хотел передать свое ви´дение Мультиверсума. За Полномастией приходилось постоянно следить, поэтому часть Безымянного всегда обитала внутри нее, спрятанная в световодах и нанопроводах, сенсорах и датчиках.
В бездны Полномастии никогда не спускался ни один человек, там обитали лишь необычные существа, порожденные инволюцией Низин. Здесь были автономные участки для отходов, смешение которых могло привести к взрыву или другим, еще худшим последствиям; были глубинные шахты для сброса некоторых ингредиентов в верхнюю мантию Земли, смесители, бионасосные станции подкачки, органические и металлические трубы, узлы, работающие по принципу человеческого сердца или почек, заборники и отстойники.
В глубине бесконечного тела Полномастии умирал киборг Трелин. Лишь мелодия «Звездочки» поддерживала угасающее сознание, и он пел, едва шевеля губами, постукивая железными пальцами о стенку керамической трубы.
Голос и стук впитывала одна из слуховых мембран Безымянного.
Потом Трелин умер. Неподалеку открылся люк, поток пузырящихся отходов смыл тело в отстойник, где органические части киборга растворились без остатка за несколько часов, а механические вернулись наверх, чтобы стать частью одного из кварталов города-фабрики.
Сознание Безымянного рванулось вверх по километрам световодов, пронеслось сквозь город, где выжившие бунтовщики лежали в тюремных статис-койках и ждали перепрошивки, сквозь Сплющенный слой, где Пазл Гран играл на своей гармошке, сидя на краю небоскреба, – к Разумной Башне, одной из построек Высотки, предназначенных для искинов. Значительная часть сознания Безымянного осталась в недрах Полномастии, но динамический центр гиперплекса расплылся по фосфоресцирующим коридорам Башни, размышляя и творя.
Безымянный закрылся от всех. Спустя три месяца он соединился с великим Габорио и сообщил, что сочинил нечто новое.
Спустя полгода напряженных репетиций оркестр «Гранд Нарратив» в амфитеатре Централи Искусств исполнил светомузыкальный концерт «Коллапс спектральной зари». Это был триумф, прорыв даже на фоне великих прорывов последних лет культурной сингулярности. Такого грандиозного произведения искусства не знала Земля.

Кое о чем люди не догадывались. «Коллапс» стал первым детищем искусства нового поколения. Он был не просто разумен. Каскад светозвуковых гиперциклов имел обратную положительную и отрицательную связь. «Коллапс» не только сознавал себя – он мог себя менять, создавать в себе новые гармонические строи. Его слушали, ему внимали… И он внимал, вслушивался и вглядывался в нейрологические пространства существ, породивших того, кто породил его. Изучал их – и размышлял над тем, как ему измениться. Оставаться прежним слишком скучно, «Коллапс» хотел нового. Вобравший в себя все боли и радости своих предков, он обладал большой властью над человеческими умами, мог вызвать в них сонм чувств и мыслей, от ненависти до сострадания; мог повести на бой и на бунт, постепенно, через многократное прослушивание и просмотр ввергнуть в войну или побудить к творческому сотрудничеству на всех уровнях Макрополиса. Перестраивая свое светомузыкальное тело, он мог измениться в разрушающее оружие или в гармонизирующее начало. Что-то из наследства, полученного от предков, побуждало его к первому, что-то – ко второму. И он ждал, наблюдая.

Никотин

Ночь, утро, вечер, день – гул не смолкал никогда. Небоскреб картеля «Десадо Электрикум Арт», врастая фундаментом в Нижний Слой, крышей своей достигал стратосферных высот Верхнего. Под самой крышей располагался кабинет нынешнего главы картеля – Энрике Десадо Младшего. Заложив руки за спину, он неподвижно стоял возле окна.
В Западном Сотрудничестве жило слишком много людей, приезжих и местных – одни ложились спать, другие только вставали, третьи, казалось, не спали вовсе. И все же Десадо заметил, что в тот зыбкий период, длившийся от силы минуту, когда утро еще не началось, а ночь уже закончилась, в эфемерную минуту застывшего времени вечный городской шум прерывался паузой. Наверное, сложные ритмы жизней тех, кто обитал здесь, входили в какой-то внутренний резонанс, запутанные волны их колебаний на минуту сходились в нижней фазе: все смолкало. Светящимся желтым пунктиром проносились кабины горизонтальных лифтов, плыли острова воздушных парков, мерцали галактики бледных огней, фосфоресцировали опутанные лентами трасс проспекты и далекие кварталы, словно за океаном – чужие континенты, которых ты никогда не увидишь; бледные светляки ночного Верхнего горели, как всегда, но гул смолкал.
Интересные мысли приходили к Младшему в эту минуту.
Он отвернулся от окна и тут же забыл странную картину двухслойного Сотрудничества, которую наблюдал уже много лет. Прекрасные детали окружающего мира не оставляли следа в его душе – Младший вернулся к столу. Над столом висел портрет основателя картеля ДЭА, Бруло Десадо Старшего. Обвислые щеки, богатая седая шевелюра, морщины, разделенный глубокой складкой подбородок. Младший не был похож на Бруло: гладкое личико, прямые скулы, острый нос и брови вразлет.
Десадо медленно провел пальцем по гладкому пластику прямоугольного листа, лежавшего на столе.
– «Последние дни Пигмалион проявлял повышенную активность, – стал читать он вслух. – В Секторе Нигилистов он встречался с несколькими перебежчиками из восточной области и расспрашивал их о состоянии дел в Составляющей номер одиннадцать, Барвисто. Два раза навещал Эразма Магнита, приобрел в подпольной оружейной лавке маломощный парализатор «Бестия». Утром он на четыре часа вышел из-под контроля, а только что стало известно, что Пигмалион купил билет на межконтинентальный рейс большого сикорски до Восточного Сотрудничества. Из семи аэропортов для приземления он выбрал тот, который находится неподалеку от Составляющей номер одиннадцать. Я готов лететь за ним, но хочу напомнить о вашем обещании. Жене стало хуже. Удаление фильтров из надпочечников требуется провести немедленно».
Младший щелчком отправил лист на противоположный край стола, подтянул к себе дистанционный пульт и открыл бронированную дверь в углу кабинета.
– Жене стало хуже, – повторил он нараспев и встал. – Хуже стало жене…
За дверью открылся просторный зал Выставки Души. То, что находилось здесь, в глазах Младшего имело бо´льшую ценность, чем весь Верхний Слой запада. Коллекционеры были готовы выложить за некоторые экспонаты Выставки огромные суммы, но Десадо никогда не приходило в голову увеличивать таким образом свое богатство.
Он остановился перед динамической скульптурой – в полупрозрачной емкости с гелем парили в невесомости гротескные фигуры влюбленных. Лиц не разглядеть, лишь изгибы тел. Ритм, владеющий телами, был невыразимо эротичен, он делал их живыми, приходилось напоминать себе, что это имитация: силикон и пластик, а не кожа и плоть, скрытые рычаги и сложные многоступенчатые передачи, а не мускулы и сухожилия.
Выставкой Души коллекцию назвал Бруло Десадо Старший. Здесь не было того, что считалось искусством раньше: «чистых» картин, фотографий или скульптур. Действовали электроника и механика, лазеры и оптика, сложные технологии создавали эффект погружения в голограммные ландшафты, амальгамная глубина зеркальных картин затягивала зрителя и отправляла его в путешествие по несуществующим просторам синтетических реальностей, созданных воображением гениальных творцов. Лишь несколько сотен людей во всем Сотрудничестве могли оценить ее экспонаты, лишь единицы были богаты настолько, чтобы приобретать их. Десадо встал в центре Выставки, медленно поворачиваясь, затуманенным взглядом скользя по экспонатам, напитываясь впечатлениями, чтобы хватило на несколько дней вперед, пока он будет лишен возможности видеть их.
В углу – черный пластиковый стол, рядом с которым нашли мертвого отца. Болезнь к тому времени зашла слишком далеко. Но причиной смерти стал не рак – с мозгом отца произошло нечто странное.
Врачи «Электрикум Арт», опасаясь, что это новое последствие бомбардировки, отправили тело в крематорий еще до того, как Младший возвратился из длительной поездки.
На столе лежала брошюрка, когда-то написанная и изданная Старшим. Десадо взял ее, открыл и отрешенно забормотал, читая аннотацию:
– «Если в высших стадиях своего развития технологии становятся схожи с магией, то искусство – неотделимо от технологий. Они сливаются в таком экстазе, что плоды их соития, произведения искусства, для профанов неотличимы от продуктов технологий». Многозначительная ерунда, – прокомментировал он и положил брошюру. – Бессмысленный шум…
Десадо покинул Выставку Души и вновь подошел к окну. Было очень тихо; кабинет на верхнем этаже башни ДЭА словно вознесся в ледяное безмолвие стратосферы, под ним застыло в безмолвии Сотрудничество. Пятна света двигались среди других пятен, неподвижных. Звуки прекратились. Десадо стоял, не шевелясь, ссутулившись, вглядываясь в световой океан. Вместе с шумом внешним смолк внутренний шум, в его голове воцарилась тишина.
Огни внизу замерли. Тишина внутри, тишина снаружи – недолгое балансирование в верхней точки мироздания, когда нет ничего ни внизу, ни вверху, ни в прошлом, ни в будущем, когда умерли все и ты остался один… и огни вновь устремились по полосам трасс. Медленно, будто с трудом прорвавшись сквозь невидимую преграду, гул достиг кабинета. Город ожил.
А Десадо принял решение.
Он включил интерком и сказал личному секретарю:
– Я сам полечу за Пигмалионом. Мне нужен билет на большой сикорски до Восточного Сотрудничества. Немедленно. Порт посадки где-то в районе Барвисто.

* * *

Трое вдумчивых узкоглазых мужчин составляли руководящую верхушку другой заинтересованной стороны, которая называлась «Вмешательство». Они исповедовали философский взгляд на жизнь и имели в своем распоряжении отряды боевых сикорски, периодически отправлявшихся в стремительные рейды для расправы с пиратами-конкурентами. В результате этих рейдов некоторые районы Восточного Сотрудничества превратились в руины.
«Вмешательство» не следило за человеком, который в донесениях разведки картеля ДЭА именовался Пигмалионом, а в собственном оперативном отделе – Камнем Франкена. Но оно следило за любой активностью ДЭА. После того как стало известно, что Десадо Младший, нынешний глава картеля, вылетел на восток, были произведены дополнительные изыскания. ДЭА хозяйничал на своей территории, «Вмешательство» – на своей. В Восточном Сотрудничестве, где теперь верховодило «Вмешательство», до сих пор стояла башня Восточного филиала ДЭА, ныне пустующая. А в Верхнем Слое Составляющей Барвисто находилась полуразрушенная клиника, где лекари картеля когда-то изучали особо опасные нейроказусы. Камень Франкена – Пигмалион, – ранее обитавший в Западном Сотрудничестве, недавно прибыл в тот район, куда теперь направлялся Младший. Трое посовещались и решили, что следует держать события под контролем. Вызвав секретаря, они дали ему необходимые указания.
На следующий день человек в оранжевой тоге и плетенных из соломы шлепанцах появился в Глубоком Синем Сне. Секретарь «Вмешательства» был юн и исполнен дзэнского взгляда на жизнь. Он поговорил с хозяином Сна, и тот провел его в одну из кабинок второго подвального этажа своего заведения.
Здесь на подстилке лежал лучший исполнитель «Вмешательства» по имени Ву: обнаженное тело неподвижно, широко раскрытые глаза обращены к низкому потолку.
Запретных удовольствий давно не осталось, само понятие запретности исчезло из обихода. Все, что предлагал Глубокий Синий Сон, было нравственно потому, что не стало нравственности. Внутренние перегородки из тонкого бамбука пропускали слабые вздохи, бормотание и глухие стоны. Сладковатый запах синтетического дурмана наполнял воздух. Секретарь огляделся – лабиринт занавесок, узоры из драконов, совокупляющихся с девицами, низкий потолок, сладкий запах и красный полумрак. Он уселся, поджав под себя ноги, и долго не шевелился, лишь тонкие пальцы медленно двигались, осторожно перебирая четки – мух, кузнечиков, личинок и жуков в янтарных камерах. В сознании секретаря был уголок, устланный сухим песком и озаренный теплым оранжевым светом, где жила мысль о том, что и сам он находится внутри застывшей смоляной субстанции, а кто-то Бескрайний и Безмятежный разглядывает его, играя чередой камушков-миров.
Секретарь поразмышлял на эту тему, поднял руку с четками так, чтобы они оказались перед лицом Ву, и стал медленно перебирать янтарные звенья. Казалось, Ву не замечает присутствия секретаря. Наконец монотонное движение четок привлекло его внимание – взгляд, устремленный в потолок, переместился.
Секретарь произнес:
– Отправляйся в Составляющую номер одиннадцать, Барвисто… – Он достал из складок тоги небольшую голографию. Положив четки, вжал большой и указательный пальцы в кожу «пациента» чуть выше бровей, наклонился и, держа голографию перед глазами Ву, стал вводить алгоритм высоким напевным голосом: – Сразу не убивать… следить…

* * *

На табло выскочили яблоко, два гамбургера и та круглая ребристая штуковина, которую Чина Чичеллино Чезарио за отсутствием подходящей аналогии называл механическим апельсином. Чина дернул рычаг, сухой стрекот игрального автомата наполнил пустой зал Пропускного. Возникли четыре механических апельсина, поток жетонов звонко ссыпался в стилизованную под человеческую ладонь чашу для выигрышей. Чина развернулся и пошел к терминалу на Барвисто, надпись возле которого оповещала:

ЗДЕСЬ ЗАКАНЧИВАЮТСЯ ЗАКОНЫ 
СОТРУДНИЧЕСТВА. 
В СОСТАВЛЯЮЩЕЙ БАРВИСТО 
ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТЬ ВАШЕЙ ЖИЗНИ 
ЗАВИСИТ ТОЛЬКО ОТ ВАС. 

Тут его прихватило. С мукой на лице Чина совершил последовательность нервных действий: вернулся, сгреб жетоны, сунул их в карман, пошел к терминалу, вновь вернулся, постоял возле автомата, собирая прилипшие к нему остатки своего «я», наконец собрал их и вновь направился к терминалу.
У терминала безвредный казус-дежурный, получив плату за вход, окинул любопытным взглядом единственного за сегодня посетителя Составляющей. Почти два метра, худой, руки и ноги длинные, лицо бледное, вытянутое, кожа нежная, двигается, словно девочка-подросток. На плече – небольшой рюкзак, левый карман приталенной кожаной куртки оттопыривается… Но ограничение на пронос в Барвисто оружия уже снято, сенсорная подкова над терминалами отключена.
Казус видел это лицо по видео до гало-бомбардировки. Посетитель был исключительно богат. Казуса не интересовал изящно-бесполый внешний вид вошедшего. Не интересовало его и то, что этот человек создал новый вид искусства, что это – гений, чьи произведения могут понять от силы пара сотен человек в обоих Сотрудничествах. Казуса волновали лишь деньги, и он не опускал руку, пока в нее не перекочевали все жетоны из кармана Чины.
Дверь открылась, и Чина Чичеллино Чезарио вступил в Барвисто.

* * *

На берегу реки лежала старая яхта. Трепетный утренний свет сочился сквозь облака и проломленные перекрытия Верхнего Слоя. Этот свет мягко обтекал руины, остовы энергоподстанций и смятые тарелки радаров, раньше контролировавших подступы к Составляющей. Он озарял фигуры детей, которые что-то делали неподалеку от берега.
Первый  мчался так, что в коленках щелкало. Под мышкой у него болталась запаянная в металлопленку тушка водяной курочки, пленка жалобно скрипела, когда он перескакивал через очередное препятствие. Первый  звался Цепом, он был мордат, коренаст и кривоног, одет в большой, не по росту, рваный комбинезон, обут в стоптанные ботинки на неработающих магнитных подошвах.
Цеп бежал тяжело и упрямо, а за ним гнался грузчик-казус из «Большой Жрачки ЛТД». Грузчик поймал бы его в самом начале экспроприации курочки, но второй , Манок, засевший в накрененной чаше радара, вовремя заметил погоню и дал Цепу знать.
Третий , Снули, выглядывал из-за корпуса яхты. Удерживал там приподнятый люк.
Их половины  пока не было видно.
Казус попался какой-то совсем глючный. Переклинило его всерьез – обычно они, обучившись чему-то одному, например грузить и разгружать, на другие действия уже не годились. Цеп думал, что грузчик потеряет к нему интерес и вскоре отстанет, но тот бежал и бежал, что-то яростно взрыкивая, потрясая рукояткой домкрата, которую отломал, погнавшись за Цепом.
– Манок, чаль вниз! – хрипло пробасил Цеп между вдохом и выдохом. – Снуль, открывай!
– Открыто уже… – отозвался Снули, дежуривший у яхты.
Изломанная тарелка радара над Цепом скрыла полнеба. С края свесились тощие ноги, и Манок прыгнул. Грузчик засипел, заохал и захныкал, выражая набором невнятных междометий обуревающие его эмоции. Снули, самый маленький из всех, дождался, когда Цеп нырнет в проем, оглянулся, увидел подбегавшего Манка и прыгнул следом.
Все бы ничего, да Манок зацепился за что-то торчащими из кармана проводами, и Цеп не смог захлопнуть люк. Если бы они сразу задвинули засов, пришлось бы казусу возвращаться к фургону «Жрачки», где его поджидал разъяренный бригадир.
А так он успел протиснуться следом, и погоня продолжилась.
От люка короткий ход вел к бетонной лесенке. Взбежав по ней, они увидели Ену, сидевшую посреди пустыря, скрытого с одной стороны разрушенным домом, а с другой – основанием моста. Уходя на дело, они замотали ее в старое пальто, так что теперь наружу торчала только макушка. Губы Ены шевелились. Она напевала монотонную бесконечную песенку и, завороженная ею, как всегда, плохо реагировала на окружающую действительность. Птицы ее не боялись – рядом сидела потрепанная ворона.
Топоча босыми пятками по бетону, на пустырь вылетел казус. Цеп, успевший перебросить курицу Манку, на ходу подхватил Ену и помчался дальше, к Кораблю. Манок и Снули бежали за ним.
Ворона взлетела, тяжело взмахивая крыльями. Описывая широкие медленные круги, она с тупой горделивостью осматривала то, что лежало внизу. По мере того как высота увеличивалась, в черных бусинах глаз расширялась выпуклая, перевернутая картина. На картине был пологий левый берег, холмы на правом, цивилизованные кварталы и развалины, неровная полоса пограничных буйков с натянутой между ними сигнальной проволокой. Полоса отделяла Составляющую Барвисто от Восточного Сотрудничества; от холмов к пологому берегу через всю реку протянулось толстое щупальце Пропускного с миниатюрной подковой терминала, через который Чина Чичеллино Чезарио как раз входил в Барвисто.
Чина остановился, оглядываясь. Новый день разгорался, тени бледнели. Впереди – постройки Нижнего Слоя, сзади – ширь реки и могучая кишка Пропускного, а слева, за металлической сеткой, береговая ферма. Землю в Барвисто раздавали бесплатно, и «Жрачка», крутая контора, одна из немногих, обеспечивающих жителей Восточного Сотрудничества натуральной пищей, выращивала здесь водяных курочек, здесь же их умерщвляла и упаковывала. Речной грузовичок покачивался на волнах рядом с берегом, по трапу к нему шли трое грузчиков с ящиками на плечах. Доносился приглушенный голос их бригадира. Он почему-то торчал возле оградительной сетки и, приставив ладонь ко лбу, всматривался в руины.
Чина поправил лямку рюкзака и пошел дальше. Опоры Верхнего Слоя возвышались над руинами Нижнего, с перекрытий свисали кабели и какие-то спутанные сети, виднелись лесенки и клети элеваторов. Все это покрывал слой мха и дивно зеленой, сочной травы, с одинаковым усердием росшей и на горизонтальных и на вертикальных поверхностях. Тишина Составляющей была одухотворена лирической, мирной печалью.
Чина озаботился изучить местность по карте и примерно представлял, куда идти. До цели, находившейся в одном из самых заброшенных мест Верхнего Слоя, было еще далеко. Элеваторы конечно же не работали, но какую-нибудь не совсем разрушенную лестницу можно было отыскать. Он рассчитывал подняться по одной из опор.
Из-за ближайшей кучи обломков высунулась голова. Чина шел, придерживая одной рукой лямку на плече, а другую опустив в карман куртки.
Голова исчезла. «Шур-бур-мур» – донеслось до Чины, и он пошел быстрее, по широкой дуге огибая кучу.
Показалась пятерка казусов.
Казусность не всегда можно было определить с первого взгляда, но он ведь находился здесь, в Барвисто, в резервации для пострадавших от гало-бомбардировки…
Все пятеро – оборванцы, грязные и вшивые, в каких-то обносках, босые, патлатые черти. Один остановился, поскреб грудь.
– Дашьпожрать? – спросил он.
Чина мотнул головой и ускорил шаги. Пальцы в кармане сжались на рукояти.
– Дайпожратьдайдай! – засипел казус. Наверное, его речь когда-то контролировал чип. Ошибка не была фатальной и поддавалась лечению, но это требовало немалых затрат. Ни «Десадо Электрикум Арт», ни «Вмешательство» не стали бы заниматься лечением бесплатно. Впрочем, несущественность сбоев речи могла быть лишь кажущейся – мало ли на что способен прошедший через огонь гало-бомбардировки процессор речевого импланта, какие команды он теперь выдает и как они влияют на нервную систему. Последствия, в том числе и экстрасенсорные, могли быть непредсказуемыми. Чина забеспокоился. Он не рассчитывал наткнуться на казусов вот так, сразу.
Возле широкой пенометаллической опоры он оглянулся. Казусы бежали следом. У основания опоры возвышалась насыпь из щебня, выше тянулась узкая металлическая лестница, не достигавшая земли. Если залезть на насыпь, то до нижней перекладины можно дотянуться.
Казус, обрубок без рук и ног, торчащий на закорках у тощего детины, громко загудел. Чина, оскальзываясь и по-женски растопырив руки, полез вверх.
Все стремительно уменьшилось в размерах, с гудением замелькали предметы, словно двигаясь прочь вдоль полупрозрачных стенок узкой трубы. Сверкнули волны реки в лучах солнца, ускорение увеличилось, замелькали внизу кроны деревьев, затем склон холма; дернулись, извиваясь, улицы, головы прохожих, пластиковая рама окна, стекло – отраженные солнечные лучи исказились в мощной линзе оптического прибора, и наблюдатель, сидящий в комнате на двадцатом этаже небоскреба правого берега, оторвался от окуляра. Картинка, которая казалась такой близкой, руку протяни – и сможешь схватить человечка, убегающего от пятерых других между игрушечных колонн-опор, тут же превратилась в пятнышко. Множество таких пятнышек бледной зелено-желтой патиной усеивали противоположный берег, с высоты холмов и двадцатого этажа похожий на заплесневевший блин.
Десадо Младший наблюдал за развитием событий через видеокамеру с усилителем и электронной фиксацией на объекте. Ее тренога была прикреплена липкой лентой к подоконнику одного из кабинетов заброшенного Восточного Филиала.
– Позвольте…
Он приник к окуляру – пятнышко увеличилось и превратилось в объемную картинку. Объект, на который была нацелена камера, лежал среди щебенки, пятеро казусных фигурок подступали к нему.
И еще одна фигурка, небольшая в сравнении с остальными, пряталась позади другой кучи щебня.
– Удмурт! – констатировал Десадо. – Они послали Ву… – Он выпрямился, почесал нос, еще раз глянул в окуляр. – Надо идти туда. Обязательно.

* * *

Гудение стало невыносимым. На вершине кучи Чина Чичеллино Чезарио оглянулся. Обрубок-наездник разинул рот. Воздух заструился, будто Чина мимолетно взглянул на солнце – лучи полыхнули, вокруг задрожали слепящие световые кольца. Затрещало, щебенка под ногами Чины осыпалась в тот момент, когда он протянул руки к нижней перекладине лестницы.
Он упал на спину и съехал вниз. Казусы, один из которых, скорее всего, был телекинетиком, ковыляли к нему. Чина окончательно перетрусил, достал пистолет и поднял его дрожащей рукой. Он не знал, как действует пистолет, он не любил, даже боялся оружия. Казусы приближались, Чина хорошо видел их лица, слышал вопли: «Жратьхочужратьдайпожрать!»
Пистолет выстрелил бесшумно, размытые полосы, расходясь веером, протянулись над головами казусов.
Наездник снова загудел, и тогда из-за другой опоры прилетела стрелка и пронзила его шею.

* * *

В кабинете заброшенного филиала Десадо отпрянул от окуляра.
– Ву следит за Пигмалионом, – прокомментировал он. – Не дает казусам Барвисто его поймать. Что это значит? – Он сморщился. – «Вмешательство» ведет свою игру. Они не знают точно, за чем пришел Пигмалион, но хотят узнать. Ву будет следить за ним, пока Пигмалион не найдет Никотин, потом свяжется с руководством и получит инструкции. А в инструкциях будет сказано: убить, забрать и доставить к ним. Этого допустить нельзя? Да.

* * *

Чина встал, удивленно моргая. Казусы растерянно топтались на одном месте, детина, на плечах которого раньше сидел наездник, стонал, ощупывая мертвое тело у своих ног, и, кажется, даже плакал.
Кто это здесь помогает попавшим в беду путникам? Чина еще раз огляделся и, пока казусы не опомнились, побежал вокруг опоры – щебень осыпался, теперь он не мог дотянуться до лестницы. Он слишком долго пробыл на одном месте. Мучительно хотелось вернуться, чтобы собрать оставленные частички своей личности, но Чина бежал, не оглядываясь.

* * *

Ву выбрался из укрытия и подошел к казусам, растерянно мычащим над мертвым наездником. Самый разговорчивый из них оглянулся и увидел невысокого человека с длинной раздвижной трубкой в руках. На плече Ву висел рюкзак, почти такой же, как у Чины.
– Ктоубилмалыша? – с тоской спросил Разговорчивый. Наездник был единственным в их компании, которому гало-бомбардировка подарила способность сбивать взглядом ворон и двигать небольшие предметы на расстоянии. Остальные заполучили букет патологических отклонений.
Ву молча глядел на него. Необычно работающий мозг удмурта наполняла череда слепящих образов, сквозь сумбур которых льдисто сверкал заложенный секретарем «Вмешательства» алгоритм: следить за объектом, убить объект, доставить в главный офис «Вмешательства» то, что найдет объект.
– Дашьпожрать? – спросил Разговорчивый.
Ву раскрыл рюкзак и бросил на землю пакет с сухарями. В его мозгу вспыхнула жгучая, немилосердно яркая картина жизни : прерии, стадо крупных животных, он сам с птичьими перьями в волосах, с луком в руках сидит на другом, более изящном и послушном животном… Глаза будто перевернулись, зрачки теперь смотрели внутрь головы, туда, где под черепными сводами над иссеченной трещинами равниной его мозга выкатывался шар солнца, а Вонтесума продолжал гнать стадо… Нить-алгоритм изогнулась и прожгла картину, которая тут же потеряла объем, стала плоской и рассыпалась клочьями. Ву с трудом возвратился к реальности Барвисто и проблеме с казусами. От нити уже отстреливались мерцающие дорожки, каждая заканчивалась паутинкой, сцепившейся с другой паутинкой, они распространялись, то сходясь в мерцающие озерца мыслей, то разбегаясь никуда не ведущими ассоциациями, тупиковые веточки гасли или возвращались обратно к дорожке-алгоритму, и сквозь тихий шелест, как от дождя, связные мысли оформлялись словами: помощники не помешают… они глупы… подкупить… 
Разговоры давались Ву с трудом, интонационные паузы он вообще не воспринимал. Удмурт долго соображал, прежде чем сказать:
– Еды еще хочешь?.. – Он обращался к Разговорчивому, признав в нем старшего.
Казусы уже рвали пакет и хрустели сухарями, позабыв о мертвом наезднике.
– Едыдайхочу, – невнятно откликнулся Разговорчивый, разгрызая сухарь.
– Надо отработать, – заявил Ву.
– Работатьнетдайеды… многодай.
– Работать – да еда после работы слушай внимательно слушаешь? Я сейчас уйду вы останетесь здесь дождетесь меня я вернусь скажу вам что делать когда сделаете получите много еды это ясно?
Разговорчивый замер с открытым ртом, обдумывая предложение.
– Питьчто? – спросил он и ткнул пальцем в разорванный пакет на своей ладони. – Здесьждатьсухопитьчто?
В голове Ву очередная дорожка расплескалась кляксой деполяризации, тускло высветив картинку-образ: он сидит возле костра, замотанный в меха, рядом юрта и рогатые животные… Картинка утвердилась и вытеснила мысли, которые было так трудно превращать в слова. Ву достал из рюкзака фляжку с минеральной водой и швырнул ее под ноги Разговорчивому.
– Ждать тут, – произнес он, чтобы утвердить в бедном умишке казуса последовательность действий. – Я вернусь тогда делать что скажу. После этого – еда много еды. Если вернусь а вас нет – найду и убью как его… – Носком изящной, плетенной из тонких кожаных полосок туфли он ткнул под ребра мертвого наездника и пошел за объектом. Где-то впереди приглушенно лаяли собаки.
Казусы, урча и обмениваясь тумаками, стали делить остатки сухарей. Когда Ву скрылся за опорой, к ним подошли еще трое.

* * *

Три с половиной подбежали к Кораблю. Манок догадывался, для чего тот раньше предназначался. От пограничной реки отходил канал с покатыми бетонными берегами. У одного берега пришвартовалась посудина, палубу которой украшала металлическая дуга с буквами: RIVЕR PALAS. Когда-то эти буквы светились разноцветными огнями. На палубе, кроме надстроек и круглой огороженной площадки, был еще шар на подставке, состоящий из множества пятиугольных зеркальных граней. Однажды Манок что-то повернул в трюме Корабля, шар начал вращаться с громким скрипом и посылать во все стороны лучи света. Ена испугалась и даже прекратила петь, Снули, обычно тихий, стал кричать на Манка, Цеп недовольно щурился. Манок разрешил ему сломать это «что-то» в трюме, после чего шар утих.
Цеп, хоть и с Еной на руках, добежал первым. Корабль соединяла с берегом лишь пара длинных узких досок. На палубе Цеп, бросив Ену, повернулся. Грузчик-казус как раз достиг бетонного причала, а Манок и Снули уже мчались по самодельному трапу. Они перескочили на палубу, Цеп ухватился за край трапа. Казус, все еще размахивающий обломком домкрата, зашлепал по доскам. Цеп напрягся, сжав зубы, рывком провернул доски, развел их в стороны. Взмахнув руками, казус провалился вниз и с головой ушел под воду, чтобы больше не показываться.
Когда Цеп втянул трап на палубу, Снули уже собирал дерево для костра, а Манок зубами срывал клапан с пакета. Цеп помог Снули дотащить самую длинную доску, сломал ее о колено и посмотрел на Ену. Она сидела чуть покачиваясь, губы шевелились. Над палубой звучала тихая песенка без слов. Цеп постоял, прислушиваясь – в песенке было что-то завораживающее. Манок окликнул его:
– Чего встал?
Цеп мотнул головой и принялся разжигать костер.
Манок, отложив раскрытый пакет, достал из-за пазухи электронную библиотечку. Ныряя в люк, он зацепился за что-то панелью, теперь пьезоэлемент отскочил и висел на двух проводках. Манок вернул батарейку на место, проверил, работает ли библиотечка, и громко выругался.
– Разряжается, – пояснил он, когда Снули с легким испугом взглянул на него. – Скоро отключится. Надо другую батарейку искать…
Снули вздохнул. В Корабле, где хватало всякой всячины, батареек они не нашли. За ними надо подниматься в Верхний, чего он делать не любил, в отличие от Манка, движимого естественно-научным любопытством, и Цепа, которому было безразлично, где добывать хлеб насущный. В Корабле было много соленых орешков и пустых стеклянных бутылок, которые иногда удавалось сменять у казусов на что-нибудь ценное. Попадались и полные бутылки, но если употребить их содержимое, станет так плохо, что Манок запретил пить из них.
Курицу делил Манок. Ему и Цепу достались самые большие куски, а Ене – самая нежная часть грудинки. Снули довольствовался атрофированными крылышками. Он с хрустом разгрызал их, бездумно уставившись на очки Манка с тонкими дужками. Линзы золотыми кругами поблескивали в лучах солнца. Под бортами Корабля воды канала рябили желтым, синим и зеленым.
Манок, привалившийся спиной к ограждению палубы, приказал Цепу:
– Принеси штуку . Может, в этот раз получится?
Цеп с хрустом перекусил косточку, встал и скрылся в палубном люке.
Манок пригладил свои длинные темные волосы.
– Эта штука должна работать. Я что-то неправильно делаю.
– Мне от нее страшно, – заявил Снули.
Манок взглянул на Снули, потом на Ену, очень похожих друг на друга – оба почти лысые, с белесым пушком на круглых, гладких головах. Цеп тоже не отличался волосатостью, но голову имел шишкастую, с мощным затылком и низким лбом. У Цепа уши маленькие, прижатые к черепу, а Снули – совсем лопоухий. Манок, втайне гордившийся своей шевелюрой, поплевал на ладонь и еще раз пригладил волосы.
– Трус, – сказал он. – Ничего в ней страшного. Этих штук там много. Я хочу узнать, что с ними можно делать.
Цеп спустился под палубу. Внутри корабля было несколько помещений разных размеров и просторный зал с потрескавшимся зеркальным полом. Здесь находились возвышение-сцена, стойка и открытый шкаф у стены. На полках еще оставалось несколько полных бутылок, пить из которых нельзя. Цеп сошел ниже, в трюм. Канал неглубокий, массивный Корабль днищем почти достигает дна и стоит ровно, не качаясь. Это как-то связано с широким задраенным люком, через который Цеп предпочел перешагнуть. За люком штабель со штуками . Цеп взял одну, поднялся и передал ее Манку. Тот, уже в который раз, стал щелкать какими-то рычажками. Цеп настроился было поспать, но Манок позвал его, наткнувшись на очень тугой рычаг. Когда Цеп толстыми короткими пальцами потянул за него, Снули опасливо отодвинулся подальше.
– …………. – пела Ена. Она сидела, поджав под себя ноги, замотанная в пальто, с поднятым воротником; торчал только маленький нос, да пушок на голове чуть шевелился от ветра.
– Пить хочешь? – спросил Снули, не ожидая ответа. Если бы хотела, сама бы стала теребить его за ухо и щекотать. Манок вроде бы ее старший брат – Снули с трудом осознавал значение слова «брат», но он заботился о Ене больше из соображений долга, чем из родственных чувств.
Цеп присел на корточки, открыл рот и стал ритмично постукивать ногтями по зубам. Это всегда раздражало Манка, но отучить Цепа не получалось. Манок уже потерял интерес к штуке  и достал свою библиотечку. Когда-то через радиомодем она подключалась к сети, теперь же могла черпать сведения только из автономной, впрочем довольно обширной, базы данных. Файл, который Манок изучал последним, раскрылся на небольшом экране. Оперативная память библиотечки была совсем куцей, процессор слабый, так что урона ей гало-бомбардировка не нанесла – только некоторые программы иногда зависали. Манок овладел искусством чтения по детской обучающей программе библиотечки, чью заднюю панель украшала надпись: «Все, Что Ты Хотел Спросить О Мире». Снули тоже научился читать, но гораздо хуже, чем Манок. А Цепу чтение не давалось. Одно время он старательно изучал найденную в Верхнем Слое книжку со странными историями: про семерых маленьких казусов в шапках-колпаках, рыжего зверя-«лису», которая хвостом ловила других зверей-«рыб» в проруби, про дикую собаку – волка – с семью козлятами. Цеп одолел большинство букв, но, пытаясь осознать сакральный смысл «и краткого», так рассвирепел, что сломал ярко раскрашенную картонную обложку книги о голову подвернувшегося Снули. Манок еле его успокоил, как следует приложив палкой по спине.
В базу библиотечки кто-то загрузил массу сведений, абсолютно не нужных ребенку, и Манок был несказанно этому рад. Узнав о сексе все, что его интересовало, он приступил к усвоению более общих вопросов и теперь пытался вникнуть в текст из папки «Развитие», озаглавленный «Моя проповедь заблудшим».

Просто Приятная Цивилизация.
Три причины привели к перенаселению: дешевая синтетическая пища стала решением проблемы голода, синтетические лекарства хоть и не до конца справились с болезнями, но значительным образом сократили неестественную смертность, биоэлектронные импланты победили старение.

Если навести курсор на непонятное слово, под ним медленно выстраивался столбик из других слов. По зрелом размышлении Манок понял, что эти слова означают примерно то же самое, что и слово-секрет. Так он узнал, что «дешевое» значит «недорогое». За «дешевое» нужно отдавать казусам лишь одну маленькую стеклянную бутылочку из трюма Корабля. Он читал:

Принцип Верхнего Слоя.
Как бы успешно ни развивались технологии космических перелетов, доставлять сотни тысяч переселенцев на другие планеты и даже на Луну слишком дорого. Приходится плотнее обживать Землю: уходить в почву и подниматься в воздух. Однако с увеличением радиуса жилого слоя увеличивается и площадь сферы. Я говорю вам: создавать жилой слой внутри планеты означает уменьшать потенциальную площадь заселения. Это ли не глупость? Прочный, способный выдержать огромные нагрузки пенометалл позволяет устремить Верхний Слой к солнцу и просторам атмосферы.

Цивилизация, Приятная Во Всех Отношениях.
Просто Приятную Цивилизацию сменила Цивилизация, Приятная Во Всех Отношениях, основанная на электронике, синтетике и нейроплантах, биоэлектронных и биомеханических вставках, снабженных собственными мощными процессорами, автономными «вечными» батарейками, системами самоналадки, способными развиваться и бороться с неполадками-болезнями в организме-носителе. Естественно, проблемы не исчезли. Деньги по-прежнему значили слишком много. Баснословно дорогие искусственные иммунные и нервные системы от известных производителей заменялись пиратскими подделками, в которых, как и раньше, вне конкуренции были тайваньские, корейские и китайские. Богатые вознеслись ввысь, к чистому воздуху и чистому небу, бедняки остались в Нижнем Слое, у них развились экзотические болезни, вызванные сбоями неапробированных нейроплантов. С этим боролись, но не слишком рьяно. Лечить то, что вызывалось не болезнью человеческого организма, а нарушениями работы биоэлектронных вставок, было слишком сложно… Чтобы изъять из плоти носителя микроскопический чип, ампутировать мозговой синаптический компенсатор или вычленить из сетки нервных окончаний искусственные волокна, требовалось филигранное мастерство. Боролись не со следствием, боролись с причиной, тем более что два крупнейших производителя нейроплантов видели в полуподпольных пиратах своих конкурентов. Боевые авиаподразделения наводили ужас на целые города, если разведки компаний находили в них лаборатории и фабрики пиратских производителей…

Манок отвлекся, уставившись в небо, вспоминая серебристые силуэты с размытыми зонтиками винтов, иногда пролетающие над рекой. Это написал какой-то казус, точно. Обилие непонятных слов и бредовый оттенок текста говорили, что автор был сродни тем, кто окружал трех с половиной в Барвисто. Он стал читать дальше:

…Я говорю вам: почему, как только все более или менее приходит в порядок, что-то тут же нарушает его – сбой внутри системы или внешнее воздействие? Мелкие, но не фатальные сбои внутри системы «Человеческая Цивилизация» происходили постоянно, но система справлялась с ними.
Работники орбитального телескопа Евразийского Коммерческого Астрономического Общества, собирающего средства для своих фондов в основном с помощью лженаучных астрологических прогнозов, сообщили о странной аберрации…

Цеп вдруг развернулся и замер, обеими руками вцепившись в ограду. С берега доносился лай собак.

* * *

Десадо Младший появился здесь на свой страх и риск. Привыкший чувствовать за спиной мощь картеля, он оказался в шкуре рядового жителя Сотрудничества. Влияния у ДЭА на востоке теперь практически не было, «Вмешательство» контролировало здесь почти всё. Огромный небоскреб картеля пустовал уже давно, Десадо проник туда незаметно, так, чтобы соглядатаи тибетцев не засекли его. В конечном счете все предосторожности оказались бессмысленными – пара сикорски «Вмешательства» уже висела в сотне метров над крышей. Один большой, с тяжелыми бомбами, второй поменьше, более маневренный. Пилот второго посредством мощного бинокля наблюдал за кабинетом, на подоконнике которого была установлена видеокамера с фиксацией на объекте.
– Если он спустится в катакомбы или поднимется в Верхний, я не смогу наблюдать, – произнес Младший.
Гало-бомбардировка вывела из строя нейропептидную пломбу, непроницаемым колпаком накрывавшую опиатные рецепторы в его мозге. Он был эрос-наркоманом, с синтетическими афродизиаками смогло справиться только радикальное вмешательство. Опиатные рецепторы (самая обычная часть мозга, впитывающая эндорфины и ответственная за ощущение счастья) под влиянием наркотика чудовищным образом разрослись – Младший иногда представлял себе грибок из склизких волокон, белесую поганку опиатов, проросшую сквозь его мозг.
– Может, мне стоит договориться с Пигмалионом?.. – Младший нахмурился, намеренно свел брови вместе, демонстрируя окружающему миру, что действительно озабочен…

* * *

Его брови все еще были нахмурены, когда он прошел мимо опоры струнной дороги и стал спускаться ко входу Пропускного.
Здесь, в Сотрудничестве, Верхний Слой не был заброшен так основательно, как в Барвисто, но большинство оставшихся в живых предпочли спуститься обратно на поверхность планеты. Жизнь более-менее наладилась, вытащенные со старых свалок автомобили с двигателями внутреннего сгорания проезжали мимо Десадо, два раза вверху с тихим свистом пронеслись похожие на фаллосы вагоны-струнники.
«Электронные погромы» отошли в прошлое, но у большинства обывателей, не подверженных глюкам сорвавшихся с цепи имплантов, электроника все еще вызывала ненависть. Единственное, что они терпели, – это струнные дороги, пришедшие на смену метрополитену. Такие дороги управлялись с центрального пульта, который, естественно, тоже был электронным и теперь потихоньку отстраивался, на что обыватели сознательно не обращали внимания – очень уж удобным, быстрым и дешевым было это средство передвижения.
Но вздумай кто-нибудь появиться на улице с обычным ноутбуком в руках, его тут же пришибли бы, не говоря худого слова, – как и любого глючного казуса, сунувшегося сюда из Барвисто.
Десадо Младший тоже был казусом, но гало-бомбардировка привела лишь к снятию нейропептидной пломбы, так что внешне это мало проявлялось. Он шел вялой, разболтанной походкой, руки раскачивались, голова то опускалась вперед, то запрокидывалась, полы пиджака хлопали по бедрам на ветру. Высоко-высоко один из сикорски «Вмешательства» летел в том же направлении, куда шел Десадо.

* * *

Лай стал громче, и они увидели, как на берег выскочил человек. Высокий и худой, с рюкзаком на плече. Не останавливаясь, он оглянулся и поднял руку. Звука слышно не было, но от дула оружия разошелся веер размытых полос.
Несколько диких псов упали, дергая ногами, но остальных это не смутило. Человек остановился, псы подбирались к нему. Облезлые и тощие, они начинали лаять, сами себе удивлялись и смолкали. Незнакомец скатился по бетонному берегу канала, прыгнул в воду и поплыл.
Три с половиной к тому времени уже лежали на палубе, даже Ена, которую Снули просто перевернул на спину. Манок, внимательно наблюдавший за тем, что происходит на берегу, велел Цепу:
– Позови его.
Цеп привстал и, перегнувшись через ограждение, крикнул:
– Эй! Там лестница, давай сюда!
Он увидел бледное лицо с прилипшими к щекам волосами. Потом из воды показались руки и вцепились в поручни узкой металлической лесенки, тянувшейся к бортовому ограждению.
Когда человек перелез через борт, Цеп чуть отошел и на всякий случай поднял с палубы штуку , собираясь в случае чего навернуть незнакомца по шее. Незнакомец, впрочем, тут же превратился в знакомца, потому что поспешил представиться:
– Меня зовут Чина.
Он увидел трех мальчишек: одного – с длинными волосами и в очках, второго – коротко стриженного и насупленного, третьего – маленького, с белым пушком на голове. Такой же пушок был у замотанного в старое пальто ребенка, пол которого Чина Чичеллино Чезарио определил не сразу.
– Ты зачем от собак убегал? – спросил Манок.
Чина присел перед ним на корточки и снял рюкзак с плеча.
– Они могли меня загрызть?
Манок махнул рукой:
– Не… Они трусливые. Почуяли что-то в твоей сумке.
– Еда? – подал голос Цеп. Он все еще подозрительно рассматривал гостя, но штуку  уже опустил.
Чина Чичеллино Чезарио искоса глядел на детей, те смотрели на него. В это время пилот сикорски следовал за Десадо Младшим, который уже подходил к Пропускному. С берега Ву наблюдал за тем, что происходит на палубе Корабля под названием RIVЕR PALAS.

* * *

Выглянув из-за опоры, Десадо решил, что драка может доставить ему новые ощущения. Он попытался вспомнить, когда в последний раз дрался… и не вспомнил. Возможно, он не дрался никогда? Во всяком случае, после мозгового пломбирования – нет. Хирурги ДЭА поставили пломбу, Младший избавился от зависимости, но и природный эндорфин перестал вырабатываться в выхолощенном мозге. Десадо лишился возможности испытывать удовольствие в каком-либо виде. Гало-бомбардировка сломала пломбу, теперь последствие приема синтетических афродизиаков не было бы смертельным, но Десадо крепился, хотя и испытывал тоску по прежним временам, казавшимся разноцветными в сравнении с теперешним черно-белым существованием.
Напасть на Ву? Он как-то заглянул в спортзал ДЭА, где тренировались несколько парней из охраны картеля, одетые в скользкие трико, в усиливающих удары сонических перчатках. Десадо тогда встал возле дверей, не привлекая к себе внимания. Белые плитки пола и стен, белые канаты… Старший тренер спортзала по какой-то своей прихоти оформлял бои нестандартным антуражем. Белый свет четырех софитов по углам квадратного ринга лишал пространство теней, оно напоминало скованное льдом горное озеро, окруженное заснеженными склонами. В холодном световом аду фигуры перемещались, наносили удары, пригибались и отпрыгивали. Атаке подвергались и зрение, и обоняние, и слух. Смешанные запахи пота, синтетики, пластика, острый дух дезодоранта агрессии, рассеиваемый над рингом скрытым пульверизатором… Играла музыка – какая-то классика, нервная, словно дрожащая, глухие звуки ударов и вздохи органично вплетались в нее – и иногда движения фигур в трико совпадали с ритмом музыки. Во всем этом был особый колорит, отчетливый декадентский оттенок. Десадо понимал, что этот оттенок присутствует, но не ощущал его на эмоциональном уровне, лишь отмечал факт его наличия… Один из охранников, получив удар по темени, что-то глухо промычал, мотнул головой и выплюнул красный сгусток, показавшийся в режущем свете кляксой густых чернил на белоснежном полу. Для усеченного нейропептидной пломбой сознания все это было лишено ценности. Десадо видел лишь то, что видел; его мозг впитывал движения, и музыку, и запахи, и цвета, но никак не преломлял то, что фиксировали органы чувств, воспринимая лишь неестественно четкую картинку, не утруждаясь эмоциями.
Но тогда он был наблюдателем, а сейчас мог поучаствовать в подобном лично.
Десадо достал из наплечной кобуры разрядник, проверил его и прицелился между лопаток Ву.
Тот не оборачивался. В его голове расцветала очередная картина жизни : Висконси в кожаных штанах, просторной рубахе и широкополой шляпе стоит у пристани, на боку его висит револьвер, а мимо пристани медленно и величаво проплывает пароход. Преобладал горячий желтый цвет, картина постепенно густела, накладываясь на окружающее и затмевая его.
Десадо представил себе, как две короткие стрелки с мини-аккумулятором, способным выплеснуть в импульсе почти убийственное напряжение, проткнут одежду Ву и замкнут цепь его плотью, удмурт даже не вскрикнет – вздрогнет всем телом, голова судорожно запрокинется назад, он упадет навзничь, возможно, сломав себе шею…
Неинтересно. Младший вложил разрядник в кобуру.
У его ног лежал искривленный прут керамической арматуры. Кофейные потеки и вздутия означали, что по опоре саданули из мощного теплового оружия. Прут торчал наискось, нижний конец был утоплен в каменный осколок размером с кулак. Десадо поднял прут, прикинул вес осколка, решил, что сгодится, и очень медленно и осторожно двинулся к Ву. Поудобнее перехватив прут обеими руками, Младший занес его над плечом.
Позабыв об окружающем, Висконси утопал в желтом. Пароход, приводимый в движение водяным колесом, плыл мимо пристани, у борта стояли два мальчика и девочка, с ними мужчина – тощий и высокий, на носу третий мальчишка кричал громко: «Марк Твен! Твен!»
Десадо шагнул вперед. Не отрываясь, он смотрел в точку между лопаток Ву. Сикорски «Вмешательства» висел метрах в тридцати над рекой, в стороне от Корабля. Пилот, по пояс высунувшись наружу, в бинокль наблюдал за происходящим и махал свободной рукой, пытаясь привлечь внимание.
Висконси похлопал по рукояти револьвера на своем бедре и сощурился, хотя поля шляпы бросали тень на лицо и солнце не слепило. Пароход уплывал, дети уже не были видны за ограждением борта.
Десадо сделал еще один шаг. Теперь он стоял в метре за спиной Ву. Пилот закричал, размахивая биноклем.
Ничего не изменилось, река все также несла желтые воды, солнце светило и пароход уплывал, но Висконси спинным мозгом почувствовал, что черномазый, который уже некоторое время подкрадывается сзади, сейчас нанесет удар. Он повернулся, одновременно приседая, дубинка свистнула возле уха; успев заметить лоснящееся черное лицо и мускулистые руки, Ву без замаха, но сильно ударил кулаком снизу вверх.
Керамический прут вывернулся из пальцев Младшего. В груди екнуло, Десадо, тут же потеряв интерес к драке – слишком быстро, слишком больно, слишком опасный противник, – побежал к реке.
В сознании Висконси желтая река изогнулась, плеснув желтыми волнами в желтые берега, сузилась, одновременно леденея, наливаясь сияющей белизной, и стала нитью путеводного алгоритма, льдистым нервом проткнувшим картину жизни и разметавшим ее в клочья.
Не Висконси, а Ву увидел, как какой-то человек, держась за грудь, метнулся мимо него к каналу. Ву, а не Висконси, попытался ухватить человека за полу пиджака.
Десадо почувствовал, как его потянуло назад, и попытался вырваться. С отливом уровень воды понизился, на бетонном откосе оставалась жирная илистая полоса. Ступни Младшего поехали вниз, пола пиджака выскользнула из пальцев Ву. Десадо упал и на спине сполз в воду.
На палубе три с половиной и Чина смотрели, как один незнакомец неумело плывет к Кораблю, а второй стоит на берегу, безо всякого выражения глядя ему вслед. Этот второй держал длинную тонкую трубку. Пилот сикорски вновь высунулся из кабины, теперь в его руках было какое-то оружие. Ву полностью вернулся в реальность и раздумывал, что теперь делать. Десадо достиг Корабля, ухватился за нижнюю перекладину лесенки и вопросительно глянул вверх. Цеп покосился на Манка, тот кивнул, и Цеп пробурчал:
– Залазь.
Десадо быстро влез на палубу, осмотрелся и вдруг выхватил из рук Цепа помповый гранатомет. Чем-то щелкнув, он развернулся и выстрелил.
Младший не сумел устоять и с размаху уселся на палубу, когда из дула, оставляя за собой огненный след, с ревом вылетело небольшое темное пятно. Оно двигалось быстро, но не так быстро, как пуля, и его можно было отследить взглядом.
Реальность для Ву обернулась высоким, слегка аморфным человеком и стала очень опасной. Человек, лишенный черт лица, зато с необычайно длинными конечностями, взревел и, широко размахнувшись, направил в лицо Ву свой кулак. Скорость перемещения кулака, небольшого и темного, была такой стремительной, что позади него оставался огненный след. Ву повалился на бок, а всполошившийся пилот сикорски выстрелил. Оглушив Ву ревом и ошпарив щеку волной жара, кулак пролетел мимо и разорвался где-то позади.
В круглом магазине под стволом имелось еще четыре гранаты; Десадо как раз успел перезарядить оружие и собрался подорвать лежащего Ву, когда что-то защелкало о палубу, выплескивая в воздух фонтанчики древесных осколков. Один из этих фонтанчиков подобрался к ноге Десадо, вспорол штанину и поранил кожу. Пилот сикорски прекратил стрелять – он перезаряжал свое оружие, одновременно что-то крича в микрофон рации. Младший, от боли позабывший про Ву, поднял ствол вверх и, не целясь, выстрелил. Несколько секунд спустя в тридцати метрах над каналом разрослось второе солнышко, небольшое и красное, и проглотило сикорски.
Темный аморфный человек, который собирался отправить Ву в нокаут, исчез. Удмурт встал на четвереньки и отступил под прикрытие опоры.

* * *

Младший оперся спиной о металлический шест, на котором был стробоскоп, отложил гранатомет и посмотрел на свою ногу. На штанине темнело пятно. Рывком разорвав ткань до колена, он увидел торчащую из щиколотки длинную щепку, вытащил ее и отбросил. Помассировал ногу, потом огляделся.
Чина Чичеллино Чезарио и трое детей лежали в разных местах на палубе. Один ребенок, самый маленький, завернутый в пальто, продолжал сидеть. Десадо глянул на берег – Ву уже скрылся из виду, – на небо, где расплывалось облако дыма, на гранатомет рядом с собою, а затем, хмурясь, – на приемник в браслете часов. Приемник тихо шипел.
– Я слышал последние переговоры пилота, – обратился Младший к Чезарио. – У них где-то над Сотрудничеством еще одна машина. Похоже, они следили за мной с самого начала. Тот, которого я подорвал, приказал второму лететь сюда и уничтожить корабль, пришвартованный у берега канала.
Манок хрипло прокашлялся и встал.
– Мы можем перейти на берег. У нас есть трап и…
Раздалось подвывание, неразборчивые голоса, хриплый кашель. Все, кроме Ены, оглянулись. Из-за опоры показалась толпа казусов, во главе шествовали Ву с Разговорчивым.
– Тогда просто спрыгнем в воду? – предложил Манок.

* * *

В своей внутренней реальности Водли-атаман вышел вместе с шайкой из леса и увидел странную толстую птицу с шарообразным телом. Охотничий инстинкт овладел им. Водли достал стрелку, вставил ее в трубку, поднес конец ко рту и дунул.
Торчащий над палубой ребристый зеркальный шар рассыпался каскадом звенящих осколков, которые упали на голову Младшего.
– В воде он нас перестреляет, – сказал Манок и быстро кивнул Цепу. Тот засопел и прыгнул.
Десадо, вытряхивавший осколки стробоскопа из волос, потянулся к гранатомету, но не успел – Цеп схватил оружие и отскочил.
– Подождите! – Десадо поднял руки, показывая пустые ладони. – Зачем ссориться? Там все равно только три гранаты… – Он перевел взгляд на Чину, стоявшего рядом с Манком. – Кто они такие?
Чина пожал плечами.
– А вы кто такой?
Стрелка свистнула у самого его уха, и Чина упал, схватив за плечо Манка и заставив его присесть.
– Я хочу поговорить с вами. Позже, когда выберемся отсюда.

* * *

На берегу Водли отдал приказ Разговорчивому, а тот – казусам, которые рассыпались в разные стороны. У многих в руках были веревки с самодельными кошками из керамической арматуры.
– Их надо захватить, – сказал атаман.
– Придетсяплытьмокронехочу.
Водли нахмурился. В его реальности разбойники слушались своего атамана с полуслова. Протекающая в извилине его мозга река с баржей, лес на берегу извилины, облачное небо под сводами черепа – вся картина дрогнула, мелькнула льдистая нить алгоритма, и сквозь смазавшиеся контуры проступило кое-что новое. Водли понял: баржа принадлежит купцам-сарацинам, их надо ограбить. Краем сознания Водли понимал, что все совсем не так и он находится не там , где находится. Понимание было отстраненным, смазанным четкостью картины, которую память разворачивала перед его внутренним взором. Но, каким бы малым ни было это понимание, оно помогало атаману корректировать поступки и речь, и он сказал Разговорчивому, на самом деле  – своему старшему помощнику, двухметровому детине с могучим волосатым торсом, в грязных штанах, с черной повязкой на правом глазу и двумя кривыми саблями в руках:
– Ты не плыви. Пусть плывут остальные. Схватите их – будет много еды.
Разговорчивый обдумал это, вздохнул поглубже.
– Когдаубьемихтынамжратьмногожратьдашь?
– Много, – подтвердил атаман и поднял трубку, увидев движение на барже.

* * *

Двое взрослых и трое детей ничком повалились на палубу. Цеп, успевший заметить, что именно сделал Десадо перед тем, как выстрелить, повторил его движение, и тогда Младший сказал:
– Подожди. Экономь гранаты.
– Внизу есть еще такие штуки, – пискнул лежащий рядом с Еной Снули.
Десадо уставился на него, затем перевел взгляд на Манка.
– Это правда? Слушайте, я вам не враг. Пусть этот, – он показал на Цепа, – отдаст оружие… Хорошо, пусть отдаст не мне, а вот ему. И принесет еще парочку. Сикорски летают медленно, но скоро второй будет здесь и…
Он не договорил, услышав плеск одновременно с разных сторон: повинуясь приказу Разговорчивого, казусы полезли в воду.
Манок приказал:
– Цеп, отдай штуку мне. Иди вниз, принеси еще две штуки.
Цеп, покосившись на Младшего и Чину, протянул Манку гранатомет и скрылся в палубном люке.
Младший признался Чине:
– Я хочу купить у вас Никотин.

* * *

Водли наблюдал, как разбойники прыгали в воду и с разных сторон подплывали к барже. Сарацины, устрашенные его воздушной трубкой, залегли на палубе. Услышав приглушенный рокот, атаман посмотрел вверх. Сознание его извернулось в спазме, судорожно выискивая аналогию для летящего к ним сикорски. На мгновение картина смазалась, перестраиваясь, и он увидел воздушный шар, быстро приближающийся над кронами деревьев. По бокам большой цилиндрической корзины висели мешки со взрывчаткой.

* * *

Гранатомет был слишком тяжел для Манка. Снули пискнул позади него, Манок, не вставая, развернулся, увидел концы прутьев, зацепившиеся за ограждение у кормы, веревку и голову казуса. Упираясь в палубу локтями, он приподнял оружие и выстрелил. Десадо обнаружил, что частично оглох и ослеп – он лежал лицом вверх, в полуметре над ним пролетела реактивная граната.
Казуса не стало вместе с кошкой, ограждением и частью кормы. Снули уже лежал рядом с Еной, широко зевая – он всегда зевал, когда ему было страшно.
Чина заметил вторую кошку и второго казуса, вылезшего с другой стороны. Он предостерегающе крикнул Манку, показывая направление. Манок, ахнув от натуги, развернул оружие и выстрелил еще раз. Граната попала точно в грудь врага, который, на свою беду, выпрямился в полный рост.
– Последний заряд! – крикнул Десадо Манку. Появился Цеп с двумя гранатометами.
– Дай ему, – с трудом выговорил Манок. Глаза его были расширены, пальцы дрожали.
Цеп швырнул оружие Десадо и повернулся. Ухватив за ствол второй гранатомет, он от души вмазал им по голове казуса, показавшейся над палубой. Младший тем временем проверил магазин своего оружия и выругался.
– Он же пустой!
– Легкий… – Цеп присел рядом с ним на корточки. Снули потянул его за штанину, призывая лечь, но Цеп оттолкнул руку. Показав пальцем на оружие в руках Манка, он пояснил: – Тот тяжелый. Эти легкие. Другие внизу тоже легкие.
– Они все разряжены? – догадался Десадо.
Вдоль канала со стороны Пропускного летел большой сикорски. У его бортов висели авиационные бомбы, похожие на раздутые серебристые кули.
Еще один казус перепрыгнул через борт.

* * *

Водли-атаман обдумывал происходящее. Если с воздушного шара сбросят мешок со взрывчаткой, от сарацинской баржи ничего не останется и разбойники лишатся законной добычи. Но с другой стороны, купцы только что показали, что умеют защищаться – двоих из его ребят они взорвали своим порохом, – так что он рисковал лишиться всех разбойников до того, как они смогут захватить баржу. В любом случае стрелкой воздушный шар не сбить, да и негоже открывать огонь по союзникам, потому Водли оставалось только ждать.

* * *

Казус увернулся от удара Цепа, пяткой пихнул в лоб Чину и схватился за гранатомет в руках Манка, но тут Снули укусил его за икру. У Снули в мгновения смертельной опасности пробуждалась отчаянная смелость загнанного в ловушку зверька. Казус заревел так, что с балок Верхнего поднялись несколько ворон. Цеп ударил его прикладом по плечу. Все услышали хруст, казус завизжал и упал. Цеп с одной стороны, а вскочивший Десадо – с другой ухватили его под руки, оттянули к борту.
– Почему корабль не качается? – крикнул Десадо Цепу, когда они швыряли казуса в воду.
– Не плывет, – сказал Цеп.
Услышав свист стрелки, пролетевшей где-то совсем рядом, и призывный вопль Снули, они помчались обратно.
– Не плывет, – повторил Цеп. – Стоит. Есть ход от дна.
Они вернулись к остальным. С разных сторон на палубу лезли еще трое казусов. Манок растерянно крутил гранатометом, не зная, куда стрелять, Чина бессмысленно и неточно палил из своего пистолета, Снули вопил, Ена пела.
– Куда ход? – спросил Десадо, пытаясь отобрать у Манка оружие, но тот с перепугу не мог разжать пальцы.
– Люк в дне… – пояснил Цеп, наворачивая прикладом по голове очередного казуса.
Десадо наконец отобрал у Манка гранатомет, и тут до него дошел смысл сказанного.
– Вниз всем! – Он поискал глазами и обнаружил палубный люк. – Туда давайте!
Два казуса лежали, обездвиженные выстрелами Чины. В его парализаторе кончились заряды. Он швырнул бесполезное оружие в нового противника и помчался к лестнице, пихая перед собой Манка. Цеп схватил Ену за шиворот, волоча ее по палубе, побежал следом. Десадо пинком в копчик привлек внимание Снули, глазами показал в сторону люка и сам рванулся к нему. Сикорски уже завис над кораблем и готовился сбросить бомбу.

* * *

С берега атаман видел, как его разбойники взбираются на баржу купцов и как мешки со взрывчаткой отделяются от корзины висящего над баржей воздушного шара. Он открыл рот, чтобы не заболели уши.
Десадо, слыша топот остальных далеко внизу, стоя так, что над палубой торчала лишь верхняя часть тела, поднял гранатомет вертикально вверх. Дирижабль «Вмешательства» уже отключил винт и сбрасывал бомбы, когда граната ударила в гондолу.
Над каналом зажглось второе солнце. Гелий сгорел мгновенно вместе с прорезиненной оболочкой, бомбы упали, а обломки гондолы разлетелись в разные стороны. Один из них свалился на голову Водли.

* * *

Сквозь круглое отверстие Чина Чичеллино Чезарио выбрался на скользкие плитки. Цеп передал ему Ену, которая скользнула по Чине безоблачным взглядом, пока он усаживал ее на пол, и уставилась на пролом в потолке. Дети и Младший появились следом.
Рядом с Чиной в широком бассейне плескалась вода. Он постоял, приходя в себя, решил, что пора все выяснить, мотнул головой Младшему и отошел в сторону.
Манок тоже решил провести совет.
– Это Верхний, но я не понимаю, где мы.
Цеп, лучше других знавший Верхний Слой, ответил:
– Посередине.
Здесь было тепло, звуки в помещении с выложенными голубой плиткой стенами и полом звучали гулко, протяжно. По другую сторону бассейна Чина спросил:
– Вы из ДЭА? – Он был уверен в ответе, но когда ответ прозвучал, громко закашлялся.
Младший решил, что на данный момент девиз «честность – лучшая политика» подходит ему. Он сказал:
– Я сын Бруло Десадо. Глава картеля.
Чина переминался с ноги на ногу. Бруло когда-то купил его лучшее творение.
– Вы ищите Никотин, – констатировал Младший. – Вы примерно знаете, где он находится. Я хочу опять купить его у вас.
Гулкая пустота в голове Чины мешала ему ответить. Только два человека до него были хозяевами Никотина. Оба входили в десяток самых состоятельных людей Сотрудничества, оба были смертельно больны после гало-бомбардировки, оба владели Никотином непродолжительное время. Оба умерли.
Каждый раз Никотин попадал обратно к Чине, в третий раз он продал его Десадо Старшему.
Старший умер. Чина искал Никотин и после долгих поисков обнаружил место, где тот, по всей вероятности, должен был находиться.
– Я не собираюсь продавать его опять, – сказал Чина.
На другой стороне бассейна три с половиной продолжали совещаться.
– А что теперь нам делать? – Снули, зевая.
– Я не знаю, зачем сюда пришли эти взрослые. – Манок.
– Давай я с ними разберусь. – Цеп.
– ………………… – Ена.
Манок пригладил волосы, повернулся и глянул на «этих взрослых».
Высокий и тощий, который появился первым, волновался. Во всем его облике было что-то лихорадочное, жалкое. Он переминался с ноги на ногу, похлопывал себя по груди и бокам, качал головой. Второй, пониже ростом, с самой обычной внешностью – разве что лицо какое-то чересчур унылое – стоял прямо, не шевелясь. Только губы двигались.
– Я дам вам столько же, сколько дали за пакет все предыдущие покупатели, включая отца.
– Да, Бруло! Отчего он умер?
– Смертельная болезнь.
При слове «смертельная» Чина вздрогнул. Десадо покосился на него, отвел взгляд, рассматривая детей на другой стороне бассейна. Они напоминали выпавших из гнезда взъерошенных птенцов. Один, тот, что с длинными волосами и в очках, что-то втолковывал другому, с тупым лицом и приплюснутыми ушами, похожему на маленького, но опасного хищника.
Они успели завинтить люк, потом спустились по широкой трубе. Она погружалась в дно реки и изгибалась, а дальше шла наискось вверх под бетонным склоном. В стороне от канала она выходила из земли и тянулась дальше внутри одной из опор, заканчиваясь среди построек Верхнего Слоя.
– Вы сделали что-то новое за последнее время? Я бы хотел пополнить Выставку Души.
Чина глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, и присел на корточки.
– Нет. Владельцы умирали, понимаете? Никотин возвращался ко мне, но я боялся подходить к нему. Я держал его в переносном сейфе и не открывал. И только после смерти Бруло он ко мне не вернулся. Я терпел все это время, но я не могу так! – Голос почти сорвался на визг, дети покосились на них. – Мне мучительно хочется увидеть его снова! Это же вселенная, и она прекраснее нашей…
– Я не видел Никотин, – перебил Десадо. – Но слышал, что ничего прекрасного в нем нет. Скорее подходит слово… горячечная… больная вселенная.
Чина выпрямился и, глядя себе под ноги, пробормотал:
– Возможно. Но она мыслит.
Десадо схватил его за воротник и заставил согнуться.
– Это правда? – спросил он и чихнул прямо в лицо Чине. – Мыслит?
Чина прошептал, пытаясь отодвинуться:
– Да. Я использовал мемы. Они имеют материальное тело, каждый размером с пылинку. В пакете поместились мириады. Что-то вроде роя, коллектива. Внутреннее электронное пространство Никотина не безгранично, но очень велико. Я запустил их туда обживаться. Их год… ну, думаю, он примерно соответствует нашим суткам. Представляете, как они развились за это время?
– «Они»? – уточнил Десадо. – Или «он»?
– Не знаю. Отдельная единица вряд ли разумна. Но объединяясь в более-менее большие конгломераты…
– Меня интересует, осознаю´т ли они себя? – Десадо наконец отпустил Чину, который потерял равновесие и чуть не свалился в бассейн.
– Конечно! – почти выкрикнул он. – Я… я так думаю. Отчего умер ваш отец?
– Не ваше дело.
Чина отвернулся и сел на краю бассейна, опустив ноги в воду.
– У него было искусственное сердце, – сказал Младший. – «Авио-Кор». Для управления приспособили микросхему, которая раньше контролировала сложные авиадвигатели. Вы ведь помните самолеты, Чезарио? В микросхеме что-то нарушилось после бомбардировки, и в крови стали возникать сгустки. Тромбы. В конце концов от этого он и умер. Но его мозг… в нем нашли такие странные изменения…
– После гало-бомбардировки изменения начались у многих.
– Все изменения произошли сразу после бомбардировки. А эти обнаружились слишком поздно, чтобы быть ее последствиями. Они возникли из-за чего-то другого. Отец лежал рядом с пакетом, протянув к нему руку. Плевать на Выставку, я хочу разобраться с этим.
Мальчишка с длинными волосами, сопровождаемый «хищником», решительно подошел к ним и спросил:
– На берегу, кроме казусов, был человек, который стрелял по нам стре´лками. Ты, – Манок ткнул пальцем в живот Чины, – убегал от него. Ты, – он пихнул в живот Десадо, – дрался с ним. Я хочу знать, кто это такой.
Младший оглядел детей. Он словно увидел их впервые – раньше не было времени это обдумать – и понял, что они не совсем дети. Во всяком случае тот, что в очках. Он уже давно преодолел главный рубеж между взрослым и ребенком – способность отвечать за свои поступки. Десадо заговорил монотонно и рассудительно:
– Это Ву, лучший исполнитель «Вмешательства». Удмурт. Он родился олигофреном. Чтобы сделать его нормальным, в его мозг имплантирована синоптическая сеть. Очень сложная структура. Естественно, производителем было «Вмешательство». Их продукция не хуже нашей. Это не пиратские поделки, при прочих равных условиях он бы не пострадал, но к началу бомбардировки Ву находился на орбите, сопровождал одного из своих шефов, инспектировавшего лабораторию тибетцев. Взбесилась вся орбитальная электроника. Атмосфера частично спасала от бомбардировки, а на орбите даже процессоры хорошо защищенной нейросети «Вмешательства» не выдержали. Чем шире их память, тем выше вероятность сбоев. А репродуктивная мозговая сеть – сложная конструкция, там больше сотни терабайт. Лично я с Ву раньше не сталкивался, но слышал, что его глюк специалисты считают единственным в обоих Сотрудничествах и во всех Составляющих. Подобного ни у кого нет.
– А что с Ву? – спросил Чина.
– Моя разведка пыталась это выяснить. Похоже, в нем пробудилась генетическая память.
Десадо опять посмотрел на детей. Второй ребенок стоял, не шевелясь и, кажется, не вникая в смысл слов. Гоминид, решил Младший. Не дебил, но где-то рядом. А первый, длинноволосый, склонив голову, внимательно слушал и пытался понять.
– Ну, он вспоминает, – кивнул Манок. – Разве это плохо?
Не поворачиваясь к ним, Чина сказал:
– Чтобы осознавать окружающее как реальность, нужно постоянно принимать информацию из этой реальности. Только таким способом становится понятно, что ты – это ты.
– Информацию? – Манок задумался, вспоминая уроки библиотечки. – Но он все видит и слышит, – неуверенно возразил мальчик.
– Репродуктивная сеть полностью опутала его мозг, – пояснил Десадо. – Что-то там сместилось, и он постоянно видит картины. То ли измышленные сетью, то ли когда-то реально происходившие. Но информация через глаза, уши и ноздри тоже поступает. Одно накладывается на другое, а вот что получается в результате… Наверное, Ву погиб, забудьте о нем. Чезарио, где пакет?
– Мы идем туда, – решил Чина, вставая. – Но я не знаю точно, где находится клиника. Вы проведете нас в это место? – Он повернулся к Манку.
– Какое место?
– Бывшая клиника, второй корпус. Она где-то здесь, в Верхнем Слое Барвисто.
Манок подумал.
– Ладно, проведем. Цеп там бывал… – Он замолчал, переводя вопросительный взгляд с Чины на Десадо.
– Что ты хочешь за это? – уточнил Младший. Он не спрашивал, что хотят остальные, он уже понял, что вес имеет только мнение Манка.
– А что вы можете дать?
Десадо предложил:
– Деньги? Я богач, я мог бы…
– Это что?
Десадо замолчал.
– Тогда, если хочешь… – начал Чина, но Манок перебил:
– Что вы ищете?
Чина растерянно взглянул на Десадо, но тот не спешил с помощью. Чезарио рискнул:
– Произведение искусства.
Некоторое время Манок молча взирал на него, потом сказал:
– Я… – И достал из кармана электронную библиотечку.
Чина наблюдал за мальчишкой, который долго читал что-то с экрана, шевеля губами, а потом показал его Чине:
– Вот, тут их два. Ты о чем?

ПРОИЗВЕДЕНИЕ
1. Создание, продукт труда, творчества.
2. Результат, итог умножения.
– В первом значении, – сказал Чина. – В смысле – продукт творчества.
– А здесь даже три…

ИСКУССТВО
1. Творческое воспроизведение действительности в художественных образах.
2. Умение, мастерство, знание дела.
3. Дело, требующее умения, мастерства.

– И тут первое.
Манок повернул к себе экран, наморщив лоб, перечитал, постучал по клавиатуре и опять повернул экран к Чезарио:
– Вы идете за продуктом воспроизведения действительности в художественных образах. Это что?
Чина снова растерянно покосился на Десадо, пытаясь сообразить, как втолковать кому-то, что такое искусство. Он неуверенно поднял руку и указал длинным тонким пальцем на замотанного в пальто ребенка.
– Она постоянно что-то бормочет. Что?
Манок оглянулся на Ену и пожал плечами:
– Она поет.
Чина кивнул:
– Да, мне так и показалось. А что она поет? Нет, понятно. Песню. Но о чем она поет?
– О… обо всем, – сказал Манок после паузы. – О том, что вокруг. Обычно плохо слышно, но если разобрать…
– Ну вот. Она творчески перерабатывает действительность и по-своему воспроизводит ее. Понял?
Манок еще раз оглянулся на Ену. Та сидела на голубых плитках в луже воды. С приоткрытым ртом.
– Правда? Она что-то пере… рабатывает и вос-про-из-водит?
– Да.
– Так вы идете за песней?
Чина Чичеллино Чезарио признал свое поражение, и в разговор вступил Десадо:
– Воспроизводить можно по-разному. И собственно, в твоем компьютере не совсем правильная формулировка. Искусство – это… э-э… создание своих представлений. Своих – очень важно. И не обязательно в песне. Это может быть… ну…
– Картина, – вставил Чина. – Там, в корабле, когда мы бежали вниз, я успел заметить на стенах…
– Голые женщины.
Все умолкли и посмотрели на Цепа. Цеп засопел и отвернулся.
– Там были голые женщины, – согласился порозовевший Манок. – На стенах рамки, а в них… Хотя не на всех. Еще какая-то еда. Эти тоже интересные. А еще скучные, с какими-то домами. И деревья. И еще девочка на шаре. Она так, ничего…
– Вот, это и называется картиной, – согласился Чина. – Можно сочинять песни, рисовать картины… или делать пакеты. Это тоже искусство – искусство настройки динамического самоуправления сверхсложных электронно-механических систем. Я сделал пакет. Такая коробка из полимера, одна сторона прозрачная, а в ней… Передал свое представление о мире, которое было у меня в тот момент. Я тогда отравился сигаретами, перекурил… В пакете – электронная вселенная.
– Я не понимаю.
– Не важно. Если ты…
– А зачем? – перебил Манок.
Чина уже начал нервничать.
– Я не мог по-другому, – беспомощно пояснил он. – А зачем она поет? Просто…
Манок мотнул головой:
– Нет, не это. Это я понимаю. Тебе захотелось – ты сделал. Но зачем тебе идти туда? Ты сделал его, и ладно. Зачем оно тебе теперь? Что тебе даст это… – он пошевелил губами, – произведение искусства?
Десадо в упор посмотрел на Чину. Тот, теряя хладнокровие под двумя пристальными взглядами, отступил и чуть не свалился в бассейн. Внезапно вернулся его обычный психоз. Он заозирался, морщась и похлопывая себя ладонями по вискам. На Корабле осталось множество клочков его «я», и теперь желание вернуться туда овладело им. Всю жизнь тонкие пласты его личности отслаивались, оставаясь в тех местах, где он пробыл дольше нескольких минут. Иногда – особенно в то время, когда он творил, – ощущение исчезало и он был счастлив. Творчество словно укрепляло его. Но в те дни, когда он не работал над чем-то новым, пласты отслаивались один за другим. Бывало, он почти видел их: стеклянные маслянистые листья, похожие на капустные, мягкие и нежно-розового цвета. В Западном Сотрудничестве он проезжал несколько станций в струнном вагоне, выходил, оглядывался… на сиденье оставались пласты – под удивленными взглядами пассажиров он в последний момент вбегал обратно. Чина вставал со стула, делал два шага, смотрел назад… на стуле лежали пласты – он поспешно возвращался и присаживался опять, чтобы впитать их. Он возвращался к кассам, где покупал билеты на сикорски; выходя из сикорски, поворачивался, спорил с охранником на трапе, бежал к своему месту за якобы забытой вещью… там оставались пласты, и он собирал их. Чина не любил менять место жительства. Всякий раз, переезжая куда-нибудь, он целый месяц боролся с мучительным желанием раз за разом возвращаться на старое место, сплошь усеянное нежно-розовыми клочьями его «я».
– Что ты спрашивал? – прокряхтел Чина.
– Зачем оно тебе?
– Действительно, – поддержал Десадо. – Я-то хочу разобраться, почему умер Старший. А вы, Чезарио? Почему вы ищете Никотин?
Прижимая ладони к вискам, Чина присел на корточки.
– Потому что там его никто не видит! – выкрикнул он. – К нему нет рамки, понимаете?
– Нет, – сказал Манок.
– Непонятно, – добавил Десадо.
Чина зажмурился.
– Я сделал его, чтобы на него смотрели. Он должен быть где-то… где-то в музее. В частной коллекции. Его должны видеть! Восхищаться моим мастерством… нет, не так. Пусть восхищаются пакетом, даже не зная, кто его создал. Когда его не видят, он не существует. Картина должна быть в рамке, висеть на видном месте, иначе в ней нет смысла. Рама и место на стене – вот что делает ее картиной, а не измазанным краской листом…
– Слишком много эмоций на пустом месте, – возразил Десадо. – Любая вещь существует только в восприятии тех, кто… воспринимает ее.
– Нет, не любая. Вот возьмите… – Чина хлопнул ладонью по полу, – кирпич. Обычный кирпич, люди видят его. Но когда он где-то в кладке стены, о нем забывают, никто никогда и не вспоминает о том, что какой-то конкретный кирпич лежит в определенном месте кладки. О нем никто не знает, но он существует, он поддерживает кладку, без него стена может рухнуть. Он существует вне чьего-либо восприятия, но следствием его наличия в данном месте в данное время является целостность стены. Кирпич существует в виде своего следствия. Искусство – другое. Когда его не видят, его нет.
Младший скривил губы:
– Ерунда. Если его хоть раз увидели и оно произвело впечатление – значит, тоже стало существовать в виде следствия в голове того, кто увидел. И потом, что с того, что его кто-то видит? Понимает, какое оно прекрасное… и что? Какая от этого польза?
– Оно помогает примириться с невыносимостью бытия.
Младший пожал плечами:
– Возможно. Во всяком случае, мне Выставка Души помогает. Но все это слишком отстраненно. Вас что, и вправду занимают такие вопросы, как сущность искусства? Большинство нормальных людей вообще никогда не задумываются над этим.
– А я задумываюсь постоянно. Мне… мне бывает жалко людей, но искусство способно взволновать меня гораздо сильнее, чем слезы женщины или смерть ребенка… – Голос звучал все тише и наконец смолк. Чина приоткрыл один глаз, искоса взглянул на Десадо с Манком и выпрямился. Он медленно отнял ладони от висков, к чему-то прислушиваясь. Посмотрел себе под ноги, оглянулся, словно выискивая что-то в воздухе и на поверхности воды в бассейне. По лицу разлилось облегчение. – Вы проведете нас в клинику? Ты так и не сказал, что хочешь за это.
Цеп с тревогой уставился на Манка.
– Идем, – решил тот. – Вы расскажете про этот пакет. Как он попал туда. Он опасный? Я не понял. Это искусство… если я увижу его, мне станет хорошо? Лучше, чем сейчас? Я никогда не буду голодный? Расскажете всё.
Цеп вздохнул. Ему и так было хорошо, он не хотел видеть искусство и не хотел идти.

* * *

Он еще успел удивиться – что это за лес, разбойники, воздушный шар, сарацинская баржа, что за мимолетный сон привиделся ему на рассвете, – тут воспоминание о сне исчезло, и Висотла вернулся к жизни.
Одежда в грязи и порвана, он ее снял.
Великий город, Обиталище Солнца, возвышался впереди. Когда-то здесь жили тенóчки , но теперь не осталось никого. Пришельцы, которыми командовал страшный человек из Эстремадуры, убили всех. Висотла приветствовал город, прикоснувшись правой рукой к земле, а затем подняв ее ко лбу. И стал подниматься по лестнице.

* * *

Здесь было теплее и солнца больше. Цеп, хмуро зыркая по сторонам, нехотя вел их вперед и вверх. Снули за руку тянул Ену, Манок шел рядом с Десадо и Чиной Чичеллино Чезарио. Младший только что задал вопрос, Чина отвечал на него:
– Я уверен, что был талантливым писателем. В новом искусстве я – гений, но писателем был очень талантливым.
– «Очень», а?
Чина жалко улыбнулся:
– Не хвастаюсь, а констатирую факт.
– За всю жизнь я не прочитал ни одной книги, – признался Десадо. – Кроме искусствоведческих работ отца.
– Ну конечно. Теперь это совсем не популярно. Мой талант захлебнулся в потоке пластипапера. Я вам сейчас процитирую свою статью на эту тему. Пластипапер оказался сверхдешевым, его легко утилизировать. Технология печати очень проста – издания стали дешевыми и легкими в производстве. А призывы и запреты не смогли справиться с графоманией. Интерактивная виртуальность и кино, динамическая скульптура и динамическая светоживопись – от всего этого традиционные, нетехнологические виды искусства умирали. Литература умерла первой. Всегда считалось, что новые искусства не уничтожат литературу, а только уменьшат ее влияние. Они и не уничтожили, она сама себя уничтожила. С дорожной скукой можно бороться, уставившись в жидкокристаллический экранчик карманного визора. Некоторые все равно продолжали читать… пока не появились пластикниги. Свою книгу мог издать любой, любым тиражом. Из потока появляющихся каждый день пластикниг стало невозможно вычленить что-то достойное внимания. Это была моя последняя статья, я издал ее и бросил писать. Вот тут у меня началось… – Чина оглянулся, но не увидел позади бледно-розовых лоскутьев и вздохнул. – Началась эта мания. Я стал метаться, заниматься всяким… Ничего не помогало, я становился все тоньше . В конце концов сделал первый пакет. «Электронные орбиты не пересекаются» – претенциозное название, но…
– Я знаю, – перебил Десадо. – Он есть на моей Выставке.
Чина умолк.
– Так вот, – сказал он после паузы, – куда подевались «Орбиты». Скупщик клялся, что сикорски, на котором он переправлял пакеты, разбился где-то в искажениях Некротического пятна…
– Он разбился, – подтвердил Младший. – Но «Орбит» на нем не было. Всю партию, которую перевозил дирижабль, купило «Вмешательство». Старший успел перекупить «Орбиты». Чтобы скрыть это от тибетцев, отец приказал устроить диверсию и уничтожить дирижабль.
– А, понятно… – Чина смущенно умолк.
– Вы хотите что-то спросить?
– Нет, я…
– Я же вижу. В чем дело?
Чина развел руками:
– У вас бывают предчувствия? У меня сейчас такое ощущение, что никто из нас не выживет.
– Мы же не дети. И мы вооружены.
– Выживают сильнейшие… – Чина скривился, как от зубной боли. – Это всегда казалось несправедливым.
– Зато способствует продолжению рода.
– Конечно, но мне это не нравится. Хочется, чтобы выживали слабейшие. Сильные агрессивны, агрессия – в природе их силы. Поэтому они провоцируют наибольшее давление среды. Слабые не привлекают внимания, они должны выживать. «Выживают слабейшие» – мне нравится, как это звучит.
Десадо посмотрел на Снули и Ену, перевел взгляд на Цепа, Манка…
– Совершенно ясно, что, в случае чего, выживут эти двое. Они более приспособлены, при чем тут их агрессивность? Вы как-то очень наивно рассуждаете. И вообще, с чего вы заговорили об этом? Я не предвижу особых опасностей.
– О клинике ДЭА ходили всякие слухи… Я думаю, что это неправда, но… – Чина смутился.
Младший смотрел прямо перед собой:
– Да?
– Говорили про режим концентрационного лагеря. Про эксперименты над казусами, нейропланты которых стали барахлить после бомбардировки. Я слышал о вивисекции…
Младший смотрел немигающим взглядом.
– Насколько я знаю, это не соответствует действительности, – проронил он.
После того как они рассказали Манку все, что знали о Никотине, у того испортилось настроение. Подойдя к Цепу, мальчик хмуро спросил:
– А ты чего злишься?
Цеп приостановился.
– Я там был, – пробурчал он. – Там казусы живут.
– Ну и что? – Манок достал библиотечку. – Внизу тоже казусы.
– Там другие.
– Какие?
– Небесные.
– Что? Небесные казусы? Кто это?
Цеп не ответил, он осматривался. Тут и там пол был проломан, виднелась зелень Нижнего. Они углубились в Барвисто, Верхний Слой здесь состоял из просторных улиц с сильно поврежденным керамическим покрытием. В проплешинах – темно-серый бетон. Завалы мусора, проломленные стены, ржавый металл… Тишина, только вороны каркают где-то снаружи. Иногда птицы залетали внутрь Верхнего.
Цеп пошел дальше, остальные двинулись за ним. Манок включил библиотечку и стал читать на ходу.

…Я говорю вам: почему, как только все более или менее приходит в порядок, что-то тут же нарушает его – сбой внутри системы или внешнее воздействие? Мелкие, но не фатальные сбои внутри системы «Человеческая Цивилизация» происходили постоянно, система справлялась с ними.
Работники орбитального телескопа Евразийского Коммерческого Астрономического Общества, собирающего средства для своих фондов в основном с помощью лженаучных астрологических прогнозов, сообщили о странной аберрации на одном из наблюдаемых участков. Процессоры сбоили, и часть сбоев была вызвана не глупостью пользователей или некорректной работой программ, а последствиями бомбардировки космическими частицами. Любой процессор под действием таких частиц дает программные сбои, частота их пропорциональна объему оперативной памяти. Нейропланты тоже сбоили, но из-за своей микроскопичности значительно реже. Результатом попадания частицы в микросхему могло быть не столько отключение, сколько нарушения в работе. Сбой нейропланта мог иметь экзотические последствия, и благодаря многолетним исследованиям эти сбои систематизировали и научились бороться с ними. Типы и классы попадающих в атмосферу мельчайших космических частиц тоже подвергались анализу, и многочисленные таблицы закономерностей вскоре были составлены. В конце концов, частицы были частью галактики.
Облако пронеслось сквозь Землю за трое суток. Оно вошло в Млечный Путь извне. Некоторые считали, что постепенно пробирающаяся все дальше в космос земная цивилизация была искусственно атакована. Что атаку произвели те, кто издавна наблюдал за человечеством (истории о летающих тарелках и зеленых человечках жили всегда), желая не допустить его экспансию в Большой Космос. Действие, которое частицы из другой галактики оказали на электронику, было не просто странным, а дико, экзотически странным, по прошествии трех этих суток Приятная Во Всех Отношениях Цивилизация перестала существовать…

На монитор упала тень, Манок оглянулся – Чина читал через его плечо.
– Кто-то наслал на нас эту… – Манок переключил что-то и глянул на экран, – «гало-бомбардировку»? Кто-то бом… бардировал нас или оно само упало?
– Неизвестно, – сказал Чина. – Все может быть.
Манок закрыл библиотечку.
– Ты говорил, мы должны видеть и слышать… – Он сделал широкий жест. – Ну, вот это. Все, что вокруг. Должны знать о нем, чтобы понимать, что мы здесь. А тот, с трубкой, который стрелял в нас? Если даже ему кажется, что он находится в другом месте… ну и что? Мы ведь его видим. Значит, он все равно здесь.
– Это для нас он находится здесь, – возразил Чина. – Он об этом не знает. Для него главнее то, что видит он, а не что видим мы. Ты не понимаешь? Не злись…
Манок топнул ногой:
– Мы его видели здесь! Он ходил по земле. Значит, он здесь! Не важно, где его… – Он сморщился, пытаясь выразить то, что хотел выразить. Постучал указательным пальцем себя по лбу. – Где его голова. Важно, где его ноги.
– Нет, – сказал Десадо. – Наоборот.

* * *

– Двинься! – Цеп оттолкнул Снули и заглянул в дверной проем.
Снули не обиделся и отступил.
– ……………….
Снули посмотрел вниз и встретился глазами с Еной, которую держал за руку.
– Что там? – спросил сзади Манок.
Цеп видел просторный бетонный коридор с широкими окнами без стекол. В окна дул свежий ветер и падал теплый свет. Он озарял кучи земли, проросшую траву, перевернутую будку, сломанные скамейки, приоткрытые ворота в дальнем конце. Возле ворот лежало что-то большое и ржавое, над ними была надпись. Цеп нахмурился, пытаясь прочесть ее.
– Стац…
Толкнув Цепа, Манок встал рядом.
– Стац… – сказал он. – Стац-ио-нар. Здесь?
Цеп присел на корточки возле двери, прижался спиной к бетону. Открыв рот, он согнул пальцы и стал угрюмо стучать ногтями по зубам.
– Ты чего? – спросил Манок. Цеп молчал.
Чина внимательно рассмотрел коридор и повернулся к Десадо:
– Насколько я знаю, в клинике был кабинет, который всегда держали для Бруло. На случай, если он появится неожиданно.
Младший кивнул и глянул на Цепа. Грязные ногти, ударяя по желтым зубам, издавали тихое клацанье.
– Почему он это делает?
– Он не хочет заходить, – пояснил Манок.
– Почему?
– Боится. Он редко боится. Если только… – Манок убрал библиотечку и осмотрел всю компанию. – Цеп, встань!
Тот продолжал сидеть на корточках, и Манок пнул его ногой в бок. Цеп что-то промычал и остался сидеть.
– Встань!
Цеп встал.
– Подтяни штаны, Снули. Запутаешься, если будем бежать. Цеп, возьми Ену. А у вас есть штуки ?
Чина с Младшим посмотрели на Манка.
– Ну, такие, как на Корабле. Которые убивают.
Чина покачал головой, а Десадо хлопнул себя по левому плечу:
– Да, у меня разрядник.
– Достань его. Идем.
– Подожди… – Чина покосился на Цепа и неуверенно присел возле Манка. – Он все время был спокойным, а сейчас боится. Что там?
Манок оглянулся на приоткрытые ворота:
– Он был здесь. Нам не хватало еды, и я его послал наверх, чтобы он поискал. Он вернулся нескоро, с едой. Мясо в одинаковых пакетах, красное и черное. Разное… Мы его жарили. Я хотел, чтобы мы все поднялись и стали жить вверху. Спрашивал у него, что он здесь видел, но он не смог рассказать. Он говорил «стац» и что-то еще, я не понял. Не захотел подниматься и показывать, где взял еду. А он очень любит еду. Но боялся. И теперь боится.
Чина покосился на Цепа, который хмурился, глядя на ворота.
– Знаете, что лежит рядом с входом? – подал голос Десадо. – Вон та ржавая машина? Мобиль полиции Верхнего Слоя. Они ездили на таких небольших… их, кажется, называли электроброневички или что-то в этом роде. Видите стволы пулеметов?
– А почему они повернуты в сторону клиники? – спросил Чина, выпрямляясь. – Что-то мне не нравится…
– Идемте, – перебил Младший и достал из кобуры разрядник. Чина шагнул в дверной проем и услышал, как за спиной Манок говорит:
– Ена плакала.
– Что? – Чина обернулся.
– Цеп тогда плохо спал. С ним раньше такого не было. Иногда ночью кричал что-то. Я не мог понять, что. Только Ена вроде понимала. Она начинала плакать. Цеп покричит и заснет, а она еще плачет. Не дает спать нам. Снули тоже иногда плачет, но его ударишь – он замолчит. А Ена только громче от этого плакала. Ее мог успокоить только Снули.
Чина посмотрел на самого незаметного из трех с половиной. Тот стоял рядом с Цепом, который теперь держал на руках ребенка в пальто. Ветер шевелил пушок на голове Снули. Он зевал.
– Идем туда, – повторил Десадо.

* * *

Наплыв реальности – и Висотла понял, что он не Висотла, а Ву. Сквозь ступени проявились железные перекладины, камень стал ржавой поверхностью опоры Верхнего. Нить алгоритма испортила картину жизни, но это длилось всего секунду. Сила внушения постепенно слабела. Хотя ее должно было хватить еще надолго, удар по голове что-то сдвинул в сознании, внушение пошло на убыль. Алгоритм перестал быть сияющей льдистой нитью, которая разрушала любую картину жизни, и не Ву, а Висотла преодолел последние перекладины опоры, Висотла, а не Ву, остановился на верхней ступени широкой лестницы, выпрямился во весь рост и глянул вниз.
Сюда вели триста сорок ступеней, с этой высоты было видно все Обиталище Солнца. Сады и леса, поля и озера – ковер зеленого, желтого и синего. Пирамиды, каналы, плотины и разводные мосты.
Пусто, только черные птицы летают. Мелькнула и исчезла льдистая нить, теночка прищурился… нет, не птицы – огромные летучие мыши. Враги ушли, но после них в империи теночков, империи Мотекусомы Шокойцина, Гневного Властителя, остались только мыши и шакалы. Шакалоголовые.
Храм венчало святилище Дождя, монолит из красной яшмы возвышался перед ним. Висотла искал другое – статую бога Войны и Солнца. Он был теночком из плебса, но военная доблесть, проявленная в походе, из которого он теперь возвращался, сделала его аристократом. На поле боя он захватил сотни пленников, всех их приводили сюда: Бог Солнца тратил жизненные силы в вечной борьбе с тьмой, кровь нужна, чтобы питать его. Жертвы приносились не один день. Жрецы вырезали сердца и опускали их в священный сосуд. Тела сбрасывали к подножию храма, где теночки съедали их.
Сиял расстеленный у подножия лестницы цветной ковер полей и лесов. Висотла повернулся и вошел в храм. На стенах смеялись изображения демонов.

* * *

Внутри были только никелированный металл, мягкий пластик и пыль. В холле стоял архивный стеллаж, где когда-то хранились карточки пациентов.
Манок забрал у Цепа Ену, он держался в центре группы. Цеп, когда его руки освободились, почувствовал себя увереннее, к тому же он видел штуку  в руке Младшего. Они вдвоем шли впереди, за ними держались Манок с Еной и Снули; Чина двигался в арьергарде.
Они пересекли холл и стали подниматься по лестнице. Десадо тихо говорил:
– Я помню это место. Палаты пациентов начинаются дальше.
– «Процедурный кабинет», – вслух прочитал Чина, когда они вышли на второй этаж.
Остановились, разглядывая коридор. Стены и пол покрывал бежевый пластик. В дальнем конце стояла каталка – пологий металлический желоб на стойках с колесиками. Чина толкнул дверь кабинета и шагнул внутрь.
– Пусто. – Он вышел обратно. – Осмотрим здесь всё? Есть второй корпус?
– Дальше, – откликнулся Младший. – Клиника имеет форму поставленного вертикально бинокля. Два цилиндра-корпуса, их соединяет подвесной коридор. Во втором корпусе большой конференц-зал, лаборатории и хирургические кабинеты.
– А здесь?.. – Чина потянул ручку квадратной металлической двери. Когда она приоткрылась, по полу пополз морозный белый дымок, а внутри загорелся свет.
– Холодильники. Лучше не…
– Откуда здесь энергия?
– Автономное питание от ветряков. Не надо…
Чина с криком отпрянул и захлопнул дверь. Сбив с ног Снули, он отскочил на середину коридора, глядя на Младшего расширенными глазами.
– Полки, – хрипло произнес он. – На них… – Он взглянул на трех с половиной и умолк.
Снули поднялся, потирая колено. Манок вопросительно смотрел на Десадо.
– Составные части, – сказал тот.
– Что?
– Органы. Какая разница? Нам надо во второй корпус.
Манок шагнул было к железной двери, покосился на Цепа – тот ожесточенно стучал себя по зубам – и передумал.
Они пошли по коридору, одну за другой открывая двери. Снули это быстро прискучило, он отошел к широкому окну. Вдали виднелись холмы и зелень Нижнего, а совсем рядом возвышалась покатая стена второго корпуса. Под разбитыми окнами тянулся бетонный выступ, вокруг летали черные вороны. У Снули закружилась голова.
– Здесь никого нет, – произнес за его спиной Манок.
– Да-да, идемте дальше…
Снули понял по голосу, что говорит высокий худой взрослый. Снули оглянулся и сразу забеспокоился: второй взрослый, тот, у которого было неподвижное скучное лицо, смотрел на Цепа и высокого, покачивая рукой, в которой держал штуку.

* * *

Перед теночкой возвышалось большое бронзовое зеркало. Очень мутное, но кое-что разглядеть было можно. Он отступил, рассматривая отражение – высокая мускулистая фигура в набедренной повязке из перьев, бритая голова, а лицо… Будто смотришь на хищную птицу. Висотла отвернулся и пошел дальше. Куда же все подевались? Никого вокруг, совсем никого, пронизанная солнцем громада пуста…
Каменный коридор с дверями, Висотла стал открывать их и увидел внутри полутемной холодной кладовой еду – тыквы и початки кукурузы. Он съел два початка. Храмовая башня – вот что интересовало его сейчас. Он прислушался и побежал. Впервые за все время, которое Висотла пробыл здесь, он услышал шум.

* * *

– Какой-то шум, а? – Младший прислушался. – Или мне кажется?
– Цеп, перестань! – рявкнул Манок.
Цеп с усилием убрал руку ото рта, тихое клацанье смолкло.
– Нет, впереди…
Теперь насторожились остальные.
– Это она поет, – подал голос Снули и тут же испуганно смолк, когда все уставились на него, а потом перевели взгляды на Ену.
– Ена не перестанет, – заметил Манок. – Цеп, возьми ее.
Чина Чичеллино Чезарио смотрел по сторонам. В этом корпусе холла с архивным стеллажом не было, они сразу попали в служебные помещения. Пол усеивали страницы и разорванные обложки книг. Узкая лестница, ведущая к единственной двери на верхней площадке, проем в стене, закрытый широкой белой простыней. Младший отвернул край простыни, заглянул и сказал:
– Наверное, конференц-зал…
Они вошли и огляделись. Откидные сиденья, покрытые дорогим ковром ступени, окна без стекол. Тени летающих снаружи ворон то и дело проносятся сквозь яркий свет солнца…
Ена умолкла.
Очень яркий свет, теплый и нежный, сквозь жалюзи освещает круглую площадку внизу. Кружатся, кружатся пылинки. Там каталка, с одной стороны стойки с колесиками выломаны, этот край держится на широком стоматологическом кресле. Видны лишь торс и ноги того, кто лежит на каталке, верхняя часть тела скрыта подлокотниками. Ноги дергаются. Вокруг кресла семеро голых казусов, на головах белые колпаки с красными крестами. Над креслом склонился казус-толстяк, он завернут в белоснежную простыню. В стороне – чучело из простыней и подушек на треноге, которая когда-то была капельницей. Правая «рука» – скрученный пододеяльник – держит изогнутый стержень; в левой «руке» – пучок стоматологических насадок-буравчиков. На «шее» висит ожерелье – пластиковые черепа из анатомического кабинета. У «ног» железная медицинская утка. Почему-то она дымится.
Толстяк поднял руку, в которой что-то блеснуло, и опустил. Ноги на каталке дернулись. Простыня толстяка перестала быть белоснежной.
– Бааааа… – Звук полился по залу, семеро казусов склонились, выпрямились, опять склонились. – Бааабаа-аабааааабаааааа…
Рука со скальпелем опустилась снова, толстяк начал двигать плечом. Тонкий надрывный визг выплеснулся из кресла, почти заглушив напевный речитатив.
– Бааальным-запрещается-покидать-палаты…
Визг перешел в хрип, ноги согнулись в коленях. Хрип смолк, одна ступня соскользнула с края каталки и закачалась, шаркая пяткой по полу. Толстяк выпрямился, протягивая к окну руку, в которой сжимал что-то бесформенное. Пузырящийся комок засверкал в лучах солнца, вокруг него взвихрились пылинки.
– …после-отбоя!
Снули завизжал, повернулся и толкнул Цепа. Тот, чтобы не упасть, схватился за спинку сиденья, выпустив Ену – она покатилась по ступеням. Небесные казусы что-то забубнили, глядя на фигурку в пальто, которая очутилась у их ног. Толстяк положил сочащийся розовым ком в медицинскую утку и наклонился над Еной со скальпелем в руках.
– Придут-санитары…
Младший увидел, как Снули бежит вниз, а Манок на четвереньках поднимается вверх.
– …придут-санитары…
Цеп стоял, остервенело колотя ногтями по зубам.
– …придутсанитары-придутсанитары-придутсанитары!
Десадо поднял разрядник. Снули визжа проскользнул между ног голых казусов, которые бежали вверх по лестнице, схватил Ену за воротник и потянул.
– Нарушение-режима-карается…
Младший выстрелил. Один из казусов повалился навзничь, остальные бросились на Десадо, тот упал. Его стали пинать ногами и сталкивать вниз по ступеням. Толстяк кольнул Снули скальпелем в лоб и схватил за плечо. Снули укусил его за руку и увидел человека, выскочившего на круглую площадку из скрытого простыней проема.

* * *

Висотла был безоружен, а у жреца шакалоголовых в руках сверкал длинный ритуальный нож. Но Висотла был в ярости: шакалоголовые не только убили всех теночков империи, они еще и надругались над храмом, осквернив ритуал жертвоприношения Богу Войны и Солнца. Испуганный жрец в испачканной кровью белой тоге попытался ударить противника ножом в лицо, но Висотла перехватил волосатую лапу.

* * *

Чина взбежал по лестнице, грудью распахнул дверь и ввалился в кабинет. Визг Снули все еще стоял в его ушах.
Обычный кабинет. Над письменным столом большой портрет – наверное, хозяина кабинета. Обвислые щеки, богатая седая шевелюра, мясистый нос и разделенный глубокой складкой подбородок: Бруло Десадо Старший. Чина обошел стол и начал один за другим выворачивать на пол ящики. Пачки пластибумаги, счетные машинки, пистолет, авторучки, карандаши, чернильный прибор… Пистолет? Чина поднял его, оглядел и положил на стол.
В ящиках не было того, что он искал. Он выпрямился, глядя по сторонам. Да, это явно кабинет Десадо Старшего. Чина увидел узкую дверь в углу за книжным шкафом и открыл ее.
Там было полутемно – свет падал только через дверь. Комнатка небольшая, у стены мягкий диван, рядом треугольный столик, чуть дальше – тумбочка. Стены задрапированы толстыми коврами, ковер и на полу. Никотин лежал на треугольном столике.

* * *

Цеп вышел из ступора. Решив, что с семью казусами ему не справиться, он побежал, таща за собой Манка. Они скатились по лестнице, прошмыгнули через какой-то коридор и попали в просторную, залитую солнцем палату. Клиника ожила – со всех сторон слышались голоса, шелест простыней, шарканье ног. Цеп волочил Манка за собой, не глядя на небесных казусов в простынях и бинтах, которые корчились вокруг, мычали и хрипели. Кто-то ухватил его за плечо, Цеп вывернулся, его попытались сбить с ног, но он, взревев, растолкал всех и вместе с Манком достиг дверей на другом конце палаты. Они очутились в тупике, перед широченным окном. Стекло было разбито, но жалюзи целы. Из двери палаты появилась семерка голых казусов в колпаках.
Манок заорал:
– Ты куда завел?!
Путаясь в жалюзи, Цеп взобрался на подоконник, коленом выбил торчащие из рамы остатки стекла и глянул наружу. Стена отвесно тянулась вверх и вниз, а по бокам закруглялась. Под окном была бетонная полка, на ней сидела ворона.
Пуганув ее, Цеп спрыгнул. Манок, шелестя жалюзи, полез в окно. Слыша приближающийся топот казусов, Цеп подождал, пока он встанет рядом, подтолкнул в спину и зашагал следом, не обращая внимания на то, что постройки Нижнего и река кажутся отсюда очень маленькими. Но Манок обратил – он прошел немного и зашатался. Цеп схватил его за плечо, развернул лицом к стене и сказал:
– Иди так.
Манок стал двигаться боком, зажмурив глаза. Цеп пошел за ним. То окно, из которого они вылезли, уже скрылось из виду за изгибом стены, но показались казусы – они быстро семенили друг за другом и что-то хором выкрикивали.

* * *

Разделавшись со жрецом, теночка встал на колени перед богом Войны и Солнца. Огромная статуя, в правой руке которой был лук, а в левой – пучок стрел, возвышалась до потолка. На шее висело ожерелье из черепов жертв, у ног стоял священный сосуд, в нем дымилось сердце. Льдистая нить больше не появлялась – Висотла видел то, что видел, слышал то, что слышал, был тем, кем был.
Солнцу нужна энергия крови, а где ее взять теперь, когда все до единого теночки исчезли? Он выпрямился и посмотрел на детей у своих ног. Тот, что помладше, неподвижно лежал, завернутый в серое одеяние, второй что-то бормотал, трогая его. Луч солнца упал на лицо теночки, он оглянулся – свет проникал сюда через нишу в стене. Яркий свет, нежно-желтый. В нем клубились пылинки. Что это там сияет?

* * *

Снули увидел, как невысокий узкоглазый человек, которого один из взрослых называл Ву, склоняется над ним. Ву взял его за шею и приподнял, рассматривая.
– Отпусти… – попросил Снули, ему было больно.
Ву повернул его, не отпуская, наклонился и поднял с пола скальпель. Тонкая полоска стали целиком исчезла в его сморщенной ладони.
Острый ритуальный нож с широким каменным лезвием, как раз по руке. Висотла ногой скинул с алтаря тело предыдущей жертвы и уложил ребенка на ее место. На алтаре валялись пропитанные кровью веревки, теночка стал связывать ребенка. Алтарь широкий, новая жертва легко поместилась на нем.
Ву пристегнул тонкие руки Снули ремнями. На ремнях темнели кровяные разводы. Яркий луч солнца упал на лицо Ву сквозь порванные жалюзи. Снули повторил: «Ну отпусти», – и заплакал.
Ребенок произнес что-то непонятное и заплакал. Яркий свет упал на лицо Висотлы. Он сощурился. Да что же это так сияет?

* * *

Чина держал пакет в вытянутых руках, желая заглянуть в него и одновременно страшась этого. Сколько времени пакет пролежал в полутемной комнатке позади кабинета Десадо Старшего… Ничего с ним не сделается, если еще какое-то время ни один взгляд не проникнет в глубину Никотина. Двигаясь как сомнамбула, Чезарио вышел в кабинет. Забыв о том, что недавно происходило в конференц-зале, он открыл дверь, и двузубец разрядника выбил облачко бетонной пыли из стены у его виска.
Чина пришел в себя, только когда увидел Десадо Младшего, стоявшего в нижней части лестницы с поднятой рукой. Захлопнув дверь, Чина лихорадочно огляделся, подскочил к столу, положил Никотин и схватил пистолет.
Десадо медленно пошел вверх, не опуская разрядник.
– Да ладно вам! – прокричал он. – На самом деле вы великий человек, даже гений. Кто я такой, чтобы убить гения? Отдайте пакет, и…
Дверь вверху распахнулась. Десадо замер – из двери высунулась рука с пистолетом. Младший напрягся, пытаясь ощутить страх… ничего. Он шумно выдохнул, поднатужился, силясь испытать хотя бы разочарование из-за того, что не может ощутить страх… нет. «Он сейчас убьет меня, а ведь я хочу жить? Да. Значит, я должен бояться смерти? Нет. Я хочу жить, но я не боюсь смерти – опять пустышка. Никаких эмоций, никаких красок, что же это, все такое серое…» Пистолет громко кашлянул. Что-то обожгло ухо Младшего, он качнулся и шагнул на следующую ступень.
«Совсем ничего. Нет даже сожаления от того, что ничего нет. Отстраненное, холодное удовольствие от созерцания произведений искусств – вот мой удел. А может, если я убью его, это пробьет заслон? А если он убьет меня – это уж точно пробьет заслон? Какие богатые чувства я должен ощутить, умирая! Любопытная мысль…»
– Нет, все-таки не хочу вас убивать! – прокричал он. – Потому что тогда вы больше ничего не создадите! – Он сделал еще шаг. – Молчите? Я поднимаюсь…
– Я отдам его, – прозвучало из-за двери. – Я хочу только взглянуть…
– Еще не смотрели? Как раз это я бы не рекомендовал делать. Неизвестно еще, как перестроились эти мемы после бомбардировки. Почему, думаете, погибли все прежние владельцы?
– Вам лучше знать. Ваш отец? Отчего он умер?
Десадо сделал еще шаг.
– Его мозг перестал быть мозгом человека. Таким, каким мы его себе представляем. Мозг разжижился. Проникшие в него похозяйничали внутри, а потом исчезли. Я предполагаю – мемы вроде наноботов, контролирующих сигналы между нейронами. Встраиваются в структуру и меняют ее, перестраивают под себя. Отец был смертельно болен, возможно, они определили это и поняли, что… э-э… вселенная, в которую они попытались переселиться, скоро разрушится? Возможно такое?
Чина склонился над Никотином.
– Внутри очень красиво! – прокричал он. – Механические и электронные детали. Все такое мглистое, что-то движется, туманности клубятся, галактики мигают – почти как у меня в голове, когда я отравился. Тогда были такие же ощущения. Тусклые. Я сначала не знал, как справиться с проблемой: видеть, что внутри, но чтобы они при этом не рассеялись. Обычное стекло не подходило, сквозь него мемы могли просочиться. Поверхность из прозрачного стеклопласта, очень плотного и твердого, но сейчас в ней почему-то трещина. Вообще, это вершина моего искусства. Никакая голограмма с этим не сравнится. Там настоящая глубина , понимаете?
– Трещина? – переспросил Десадо и сделал еще шаг. Теперь он стоял на середине лестницы. – Возможно, через нее… Не подходите к нему близко, Чезарио. Ученые картеля говорили мне, что теоретически вторжение может происходить очень быстро. Секунда-две – и они захватят контроль, у них ведь другое течение времени. Я бы посоветовал…
– Молчите, – перебил Чина. На его лицо легла тень. – У меня рак мозга. Я хочу посмотреть еще хотя бы один раз. Они не станут убивать своего бо…

* * *

Казусы в колпаках топали за ними, хором выкрикивая одно и то же непонятное слово. Цеп подтолкнул Манка, и тут они достигли окна. Цеп заглянул – внутри бесновалась толпа, скачущая вокруг костра, разведенного прямо на полу. В огне что-то плавилось и шипело, пахло сгоревшим мясом. Цеп пошел быстрее. В следующем окне он увидел железный стержень на прямоугольной подставке, стоящий возле кровати. На кровати лежало тело, с головой накрытое одеялом. Цеп посмотрел вперед – Манок шел дальше, закрыв глаза; посмотрел назад – «Йохо… йохо… йохо…», голые казусы в колпаках топали следом, ритмично переставляя ноги, – и сунулся в окно. Кончики пальцев дотянулись до стержня, Цеп засопел, пытаясь подтянуть его ближе. Стержень качнулся, подставка звякнула. Цеп наконец ухватил стержень, засопел сильнее, продолжая тянуть. «Йохо… Йохо… Йохо…» – уже громче. Лежащий на кровати резко сел, одеяло упало с головы. То, что у него было вместо лица, повернулось к окну.
Цеп заорал так, что над корпусом поднялась стая каркающих ворон, дернулся, вытягивая в окно стержень.
«Йохо! Йохо! Йохо!» – Цеп решил, что семеро небесных казусов глюкнулись полностью. Они двигались, одновременно переставляя ноги, каждый держал руки на плечах идущего впереди, а тот, что шел самым первым, хлопал себя ладонями по бедрам в ритм шагам. Он смотрел на Цепа ничего не выражающими глазами, и Цеп вдруг увидел, что у остальных глаз нет. Первый вел их. Семерка в колпаках приблизилась, и тут обмотанные грязными бинтами культи высунулись в окно. Цеп отшатнулся, замахиваясь стержнем, и саданул железной подставкой по голове поводыря. «Йоааа!..» – крик оборвался, казус стал падать, следом один за другим рухнули остальные. Бросив стержень, Цеп развернулся и поспешил за ушедшим вперед Манком.

* * *

Что это так сияет? Не опуская каменный нож, теночка прищурился. Нежный свет лился из проема в стене. Нежный и очень яркий. Казалось, что проем окутан золотым облаком. Свет был привлекательным, Висотла решил, что лучшее слово для него – дивный . Разжав пальцы и выпустив нож, теночка повернулся к свету.
Скальпель упал на каталку возле лица Снули. Тот дернулся и затих, стараясь не привлекать к себе внимание. Снизу вверх он смотрел на лицо Ву, освещенное падающим сбоку ярким светом. Очень ярким – лицо было словно окутано золотым облаком, в котором кружились пылинки.
Ву повернулся и пошел от каталки к окну – Висотла пошел прочь от алтаря к проему. Снули изогнулся, провожая взглядом фигуру, окруженную ореолом пылинок, которых было так много, а свет так ярок, что они почти скрывали Ву; пылинки кружились золотыми блестками, свет становился ярче, он мигнул вокруг Висотлы – Снули увидел, как свет мигнул, пылинки разошлись пологом вокруг Ву, – сверкнула в последний раз и исчезла навсегда льдистая нить, и Вешуа разглядел холм у пронизанной солнечными лучами рощи, деревянный крест на холме, толпу людей и женщину в порванном платье – она сидела, поджав под себя ноги, и плела венок из роз.
Вешуа перешагнул через корень дерева – два ствола образовывали узкий проход, – встал, радуясь теплу. Тонкий звон, словно от серебряных колокольчиков, зазвучал невдалеке. Женщина подняла голову, глядя на него. Перед самым лицом Вешуа пролетела лесная птица, Снули увидел, как Ву поднимает ногу и шагает прямо на подоконник, увидел тень пролетевшей за самым окном вороны и услышал тонкий звон. Тонкий звон колокольчиков. Вешуа рукой отвел ветки с листвой – Ву отвел в сторону жалюзи. И пошел к вершине холма. Ву шагнул в окно. Пылинки закружились, и свет солнца вспыхнул в проеме, Снули вскрикнул, когда свет скрыл фигуру Ву, сзади кто-то вскрикнул, но тут люди что-то заорали Вешуа, порыв теплого ветра закружил пылинки вокруг Вешуа, солнечный свет ослепил Вешуа, и Вешуа шагнул в свет.

* * *

– Ена, слышишь? Я не могу сам, помоги!
…
– Ну пожалуйста!
…
– Почему ты не поешь?
…
– Ну Ена!

* * *

Десадо успел сделать еще два шага, когда дверь открылась. Он нажал на курок, но оружие лишь сухо щелкнуло – заряды закончились. В кармане лежала еще пара двузубцев; Младший попятился, оступился и покатился вниз по ступеням. В море серости боль стала вспышкой яркого света – он почти обрадовался, когда услышал хруст левой кисти, на которую упал всем телом.
Младший встал, кривясь от боли, глядя на длинную тощую фигуру.
– А Никотин?! – крикнул он. Пригляделся к лицу того, кто быстро спускался к нему, и побежал.

* * *

В очередном окне часть жалюзи была сорвана и валялась на подоконнике. Разглядев, что происходит внутри, Цеп сказал Манку:
– Давай сюда.
Они перелезли через подоконник и спрыгнули на пол. Ена не обратила на них внимания – она стояла, прислонившись к каталке, и теребила ремни на запястьях Снули. Цеп толкнул ее в плечо, Ена уселась на пол. Цеп принялся расстегивать ремни.
– Кто тебя положил сюда? – удивился Манок. Его все еще покачивало после путешествия вдоль стены, но он быстро приходил в себя.
– Этот… ну этот… – прохныкал Снули. Когда Цеп справился с ремнями, Снули слез с каталки. – Ву…
– Где он?
Снули вдруг громко заревел и, размазывая кулаками слезы, пошел к окну. Когда вверху раздались шаги, он даже не обернулся – привстав на цыпочки, высунулся в окно и посмотрел вниз. Пологий холм, пара чахлых деревьев, трава…
– А! – Он махнул рукой, отгоняя старую ворону, которая норовила сесть ему на голову. Сплошная зелень… Снули щурился, тер глаза, моргал, пытаясь разглядеть внизу тело, но не видел его.
Раздался выстрел, Снули обернулся. Цеп был рядом, Манок вместе с Еной стоял возле каталки, а Десадо пятился по лестнице.
– Я же попал! – выкрикнул он.
Высокая фигура быстро сбежала вниз, и Младший полетел в сторону. Цеп метнулся к каталке, схватил Манка и потянул к окну.
– Зачем? – выкрикнул тот, но Цеп, не слушая, волок его дальше. Оттолкнув ничего не понимающего Снули, он вскочил на подоконник, но тут высокий человек настиг их. Цеп, уже собиравшийся шагнуть на бетонную полку, увидел прямо перед собой темное лицо, глаза и раскрытый рот. Человек, присев на подоконнике, положил обе руки на затылок Цепа и притянул его голову к своей. Десадо наотмашь ударил его рукоятью разрядника по темени. Человек резко выдохнул прямо в лицо Цепа, тот отпрянул, выскальзывая из его рук и пытаясь спрыгнуть. Младший ударил второй раз, нога человека соскользнула с подоконника, он ухватился за жалюзи, те порвались, и он полетел вниз.
Цеп слез с подоконника, на его лице лежала тень.
– Ты как? – спросил Манок, но Цеп не ответил – встал возле окна, покачиваясь из стороны в сторону и колотя ногтями по зубам.
Младший прижал разрядник локтем к боку, правой рукой достал из кармана последний двузубец и вставил его в ствол. Левая рука висела вдоль тела.
– Кто он? – спросил Манок.
Десадо вопросительно взглянул на него:
– Чина. Ты что, не понял?
– Но… – удивился Манок. – Как? Он… Я его не узнал. Он не такой.
Десадо согнул руку, рассматривая свою кисть.
– Я же тогда попал… – пробормотал он.
Манок понял, что не дождется ответа, и отошел к каталке, возле которой Снули помогал Ене встать.
– Она хотела развязать тебя?
– Да, – сквозь зубы ответил Снули. – А вы куда делись?
– Мы убегали. Что ты сделал, чтобы она поняла тебя? Она ведь никогда…
– Я попросил. Она сначала молчала, а потом запела. Я попросил опять и…
– Она молчала? – еще больше удивился Манок. – Ена никогда не молчит. Ена всегда…
– Кто-то идет.
Манок замолчал и посмотрел на Десадо.
– Точно. – Младший кивнул. – Слышите?
Снули потянул Ену к окну, Манок попятился туда же.
– Там такой выступ… – начал он. Вверху между рядами показалась голова с огненно-рыжей шевелюрой. Раздалось блеяние, и возникло еще несколько голов, обмотанных грязными бинтами.
Снули уже посадил Ену на подоконник и теперь свешивался с другой стороны, пытаясь достать ногами до полки. Десадо схватил его за плечи и пихнул вниз, потом передал Ену и стал перелезать сам. Манок, увидев, как несколько казусов в бинтах спускаются по лестнице, пробежал мимо Цепа и попал в объятия Младшего – тот, уже стоя на полке, высунулся в окно, подхватил его и перенес через подоконник.
– Цеп! – крикнул Манок. – Сюда!
Они пошли; первым – Снули, одной рукой прижимавший голову Ены к стене, следом Младший, потом Манок. Вороны кружились над ними.
Манок увидел, как Цеп перебирается через подоконник, и подивился неловкости его движений. Над ухом Манка крякнул Десадо.
– Что с ним?! – крикнул Манок.
Десадо молчал. Манок пошел быстрее, со страхом оглядываясь. Цеп широко шагал, нагоняя их.
– Чего он? – повторил Манок.
– Они хотят распространяться дальше… – предположил Младший. – Но у предыдущего оказался рак, а твой этот зверек почти даун. Слишком примитивная система для них. Или, возможно, мозг ребенка слишком тесен…
– О чем ты?
– Не плачь.
– Я не Снули! Я никогда не плачу!
– Правильно, не плачь.
– У него другое лицо.
– Хорошо, я сейчас…
– Он не такой!
– Не кричи, я…
– Кто теперь будет доставать нам еду?!
Десадо поднял руку и выстрелил над головой Манка.

* * *

Прямо в грудь Цепа, который был уже совсем рядом.
Присев, Цеп обеими руками вцепился в щиколотки Манка и начал медленно переворачиваться. Манок взвыл, пихнул его коленом в нос, наклонился – Десадо ухватил его за воротник. Идущий впереди Снули не видел этого, зато видел круглую решетку в стене и начинающуюся за ней широкую ребристую трубу. Решетка, державшаяся на единственном болте, поскрипывала на ветру. Снули вцепился в нее и стал откручивать болт одной рукой, другой прижимая голову Ены к стене.
Ноги Манка болтались над зеленым ковром, в них вцепился Цеп, он пытался выбраться на полку, обратив к Манку потемневшее лицо.
– Не надо! – визжал тот, отпихивая от себя голову Цепа. – Уйди от меня!
Десадо балансировал на самом краю полки, ухватившись здоровой рукой за воротник Манка. Цеп подтянулся еще немного и чихнул Манку в лицо. Снули наконец отвинтил болт, решетка с лязгом полетела вниз. Он поднял Ену и впихнул в трубу. Младшему вдруг стало легче – пальцы Цепа разжались. Десадо привалился плечом к стене и вытянул Манка наверх. Опустил его ногами на полку, повернул к себе и заглянул в лицо.

* * *

Снули влез следом за Еной, кое-как развернулся и выглянул. То, что он увидел снаружи, ему совсем не понравилось. Он опять повернулся и пополз, толкая Ену перед собой. Позади раздался полный ужаса крик. Он быстро стих внизу.
Снули полз, тяжело дыша, позевывая от страха и спертого воздуха. Колени он рассадил о железо, ладони поцарапал. Очень мешала Ена, постоянно путавшаяся в полах пальто. Труба тянулась через всю клинику: иногда пол становился решетчатым, и внизу Снули видел палаты и коридоры, двигающиеся в них силуэты, слышал хрипы и глухие голоса, бормотание, стоны и шепот. Потом клиника закончилась, стало темно и тихо. Снули усадил Ену и расстегнул ее пальто. Сзади донеслись приглушенные звуки. Он оглянулся, но не смог ничего разглядеть. Звуки усиливались. Снули уже устал плакать и, молча толкнув Ену в спину, пополз дальше. Труба то и дело изгибалась, потом пошла под уклон, расширилась. Стало светлее, наконец Снули уткнулся лицом в спину остановившейся Ены. Они попали в небольшое помещение, в котором заканчивалась труба. Вверху было круглое отверстие колодца, на стене Снули разглядел скобы.
Он приподнял Ену, ставя ее ноги на нижнюю скобу. Ена пела.
– Давай вверх, – сказал он. – Там кто-то ползет, а ты давай вверх.
Ена запела чуть громче и стала подниматься.
Воздух здесь был совсем спертым, и Снули широко зевнул. Он присел, глядя в темный проем, через который они попали сюда. Кто-то приближался к нему, быстро и почти бесшумно, но и те совсем тихие звуки, которые он издавал, эхо разносило по всей трубе.
– Уйди! – крикнул Снули.
Совсем близко в темноте что-то шевельнулось, падающий сверху серенький свет озарил темное лицо. Снули заскулил, схватился за скобу и пополз. Рука вцепилась в щиколотку, он отбрыкнулся, пальцы соскользнули. Свет становился ярче, на середине пути Снули глянул вниз. На лице того, кто полз за ним, лежала тень.
Ена села, поджав под себя ноги. Далеко вверху виднелся квадрат слухового окна с разбитым стеклом, осколки валялись вокруг. В стене слева – зев еще одной трубы. Ена пела. Из колодца показалась рука, потом – вторая. Увидев покрытую светлым пушком макушку Снули, Ена запела чуть громче и веселее. Лицо Снули исказила гримаса, он пытался стряхнуть кого-то внизу.
– Пусти!
Ена запела громче. Снули схватил длинный клин стекла, валявшийся рядом. Его рука исчезла за краем колодца, плечо резко опустилось; из колодца донесся такой звук, будто там порвалась крепкая ткань. Снули, прикусив губу, двинул плечом еще дважды. Потом его дернули вниз, и голова Снули исчезла. Послышались сопение, звон, несколько темных капель брызнули из колодца. Кто-то чихнул. Ена перестала петь. Она хотела, чтобы Снули вернулся.
Он вернулся и лег щекой на пол. Нижняя часть тела оставалась в колодце, но верхняя была здесь, и Ена улыбнулась. Снули тоже улыбнулся ей сквозь слезы и закрыл глаза. Она запела, наклонилась и ухватила его за запястье, подтягивая себя поближе. Запястье мелко дрожало. Рука была сжата в кулак, между пальцами торчало что-то тонкое. Ена заглянула в лицо Снули. Глаза закрыты.
Ена подергала его. Снули лежал, не шевелясь. Глаза закрыты. Ена положила руку на его запястье. Запястье дрожало. Другой рукой она погладила пушок на его голове, потом стала пощипывать ухо. Запястье дрожало, затем дрожать перестало.
Пуговицы на пальто были расстегнуты, она выбралась из пальто, заморгала и широко раскрыла рот.
– …
Ена часто задышала, упираясь языком в небо. Зубы тихо клацнули. Она шире раскрыла рот и задышала сильнее.
– …
Язык высунулся, изогнулся, словно она пыталась достать им до кончика носа. Лицо исказилось и покраснело.
– п…р…о…с…н…и…с…ь…
– п…р…о…с…н…и…с…ь…п…р…о…с…н…и…с…ь…
– с…н…у…л…и…с…п…и…т…
Голос был тихим, неуверенным. Ена наклонилась к лицу Снули – глаза закрыты. Она похлопала по тонкой руке. Запястье не дрожало. Ена провела ладонью по голове Снули, подергала за ухо, чтобы обратить на себя внимание. Так она всегда делала, когда хотела пить.
– с…н…у…л…и…с…п…и…т…н…е…п…р…о…с…ы…
п…а…е…т…с…я… – пропела она в его ухо.
Снули спал и просыпаться не хотел. И рука не дрожала.
Ена пропела:
– п…р…о…с…н…и…с…ь…
И тогда он проснулся. Ена увидела, как его глаза открылись, он зевнул. Ена вздохнула и выпрямилась.
– Ты говоришь? – спросил Снули.
Ена молчала, глядя на него.
– Что ты сказала? – Снули зашевелился, повернулся, упираясь лбом в пол. Громко засопел и тут же умолк. Потом поднял голову – на лице лежала тень.
Ена пропела что-то испуганное, разглядывая его. Нет, не тень, просто испачкано.
– Мне плохо, – сказал он. – Я не могу ползти. Ты понимаешь, что я говорю?
Она прижала руки ко рту, улыбаясь.
– Понимаешь? Мне больно. Надо, чтоб ты позвала кого-то. Ты понимаешь?
Ена улыбалась, глядя на него.
– Ползи дальше, спустись вниз. Иди к реке. Там, где мы украли курицу утром. Еду. Ты помнишь? Ена, ты помнишь? Там бывают люди. Не казусы. Другие люди. Приведи их сюда. Приведешь?
Ена улыбалась.
– Приведи их, – повторил Снули.
Ена погладила его по лицу и легла на бок. Голова ее опустилась, она закрыла глаза.
– Не спи! – позвал Снули. – Не засыпай. Ты понимаешь? Надо, чтоб ты привела людей…
Не открывая глаз, она придвинулась ближе к нему и обхватила за шею. Снули зевнул и ткнул ее лбом в плечо, отодвигая от себя. Она открыла глаза.
– Приведи людей.
Она села и заплакала, глядя на него.
– Тебе нельзя здесь оставаться.
Ена посмотрела на круглое отверстие в стене и перевела взгляд на Снули.
– Да, туда. Ползи. Приведи людей.
Она залезла в трубу, выглянула, улыбнулась и уползла. Снули разжал кулак, посмотрел на сломанные очки с тонкими дужками. Снова лег щекой на железо, закрыл глаза. Он хотел спать, но решил бодрствовать, дожидаясь ее. Или все-таки поспать? Спать очень хотелось, и Снули снова зевнул.

* * *

Вскоре она перестала плакать. В трубе было полутемно, Ена ползла медленно, в полной тишине. Дул прохладный ветер. Она пробовала запеть, но бесконечная песенка ее жизни уже закончилась. Свет становился ярче, конец трубы был виден теперь – синий круг, который постепенно увеличивался. На фоне неба мелькали вороны. Они жили тут давным-давно, одни поколения черных птиц сменялись другими. Казусы хозяйничали в Нижнем Слое Барвисто, здесь же хозяйками были вороны. Одна из них, совсем старая и потрепанная, не боялась сжечь крылья – ее постоянно тянуло вверх. Описывая широкие медленные круги, она поднималась, и в черных бусинах ее глаз расширялась выпуклая, перевернутая картина: холмы, развалины, опоры Верхнего, река, Восточное Сотрудничество, материк, где оно – лишь серебристая крапинка посреди ржавой пустоши, захватившей все вокруг. Мигали зернистые огоньки Сотрудничества Запада, и дымка скрадывала очертания шарика, словно слепленного из глины и окруженного комком голубого пуха. Шарик был залит светом солнца, но в наклонной трубе, по которой ползла Ена, его не хватало – там лежала тень.

Истина

I

Веселый лес безмолвствовал. Выбив трубку о каблук, я сунул ее за ремень и взялся за массивный дверной молоток, что имел вид грифона с длинной, противоестественно выгнутой шеей, хищным клювом и расправленными крылами. Венчислав отворил скоро, будто ожидал кого-то. Увидев меня, приоткрыл дверь шире, впуская в свои владения на пятом этаже Старой башни.
– Присоединитесь? – осведомился он, указав на распахнутые двери зала трапез, где под высоким мозаичным окном на растрескавшемся паркете стояли бутыль зеленого стекла и глиняная чаша.
– Вы притворяетесь, будто не ведаете, что я давно избавился от этого пристрастия?
На плечи старого моего приятеля был накинут дряхлый полосатый плед грубой вязки, с прорехами и свисающими нитями. Длинный, он до колен прикрывал худые, поросшие редким светлым волосом ноги. Венчислав пересек зал, помещение в прошлом красивое, даже, пожалуй, роскошное, но ныне наполненное лишь паутиной, пылью да рухлядью, в которую обратилась мебель. Кряхтя, он присел, взял бутыль и до краев наполнил чашу мутно-белой жидкостью. Приятель казался мужчиной в возрасте – а ведь был не старше меня. Только сейчас я заметил, что в правой руке его зажата небольшая фляга. Он капнул из нее в чашу, и жидкость, цветом напоминавшая изрядно разбавленное водою молоко, покрылась сероватой пенкой.
На полу под окном стояло железное блюдо с красными ядрами лесных орехов. Венчислав поднял чашу, кинул туда орех, конфузливо глянул на меня и вылил в рот адскую смесь.
Я отвел взор, но вовсе не из ложной стыдливости.
В прежние времена мы с Венчиславом частенько предавались этому пороку вместе. Перебродивший сок млечного дерева, за миг до употребления разбавленный жучиным маслом, влиял на людей подобно доброму вину. Разница, однако, заключалась в том, что его действие было во много, много раз сильнее, и после нескольких лет подобной жизни я осознал, что рассудок мой слабеет. Особенно мучительными стали ночи, ведь дело дошло уже до безумных голосов, звучащих посреди пустой темной опочивальни, и отплясывающих тарантеллу диких брауни.
Страдания мои длились долго. К невозможному никого не обязывают, и я понимал, что, не обладая сильной волей, вряд ли смогу избавиться от порока сам. В конце концов я сказал себе: sapere aude, и, решив быть мудрым, пошел к ведунье, хотя подобные поступки и порицаются Святой Церковью нашей. Выслушав мою историю, старуха долго качала лысой от магических испарений башкой. Казалось, соучастие ее непритворно. Я отдал ведунье несколько монет, и она проделала со мной вот что…
Сначала в мои ушные раковины были погружены тонкие древесные колючки, затем меня усадили на лавку. Ведунья вдавила твердые, как железо, скрюченные пальцы в мое чело над бровными выступами и забормотала нечто малопонятное тяжелым, угрожающим голосом. Было ли это заклятие или некая алхимическая формула, не ведаю до сих пор. Чуть позже старуха рассказала, что я и не должен об этом ничего знать – потому что ненужные сведения могут причинить вред, лишить загово´р силы. Еще я услышал, что отныне не должен ни видеть, ни даже обонять перебродивший млечный сок, ведь, по словам лысой ведуньи, сие может вновь вызвать к жизни пагубную страсть.
С тех пор минуло уже несколько лет, и единственным последствием пережитого стало стремление почаще раскуривать мою верную трубку. Все свидетельствовало за то, что пойло потеряло надо мною свою мрачную власть, и со временем я находил этому все больше и больше подтверждений. Скажем, целуя в заведении Раздобревшей Матушки непотребную девицу, я чувствовал легкий аромат, привкус млека на ее губах. Но когда спустя непродолжительное время, сняв с девицы одежды, я укладывал ее на широкую постель, одну из тех, что стоят в каждой уединенной комнатке большого матушкиного дома, ложился сверху и начинал то, к чему лобызания обыкновенно служат лишь прелюдией, привкус этот уже совершенно изглаживался из памяти, не оставляя по себе желания вновь отведать млека.
Что же, я смог избавиться от тлетворной зависимости, а Венчиславом она владела безраздельно. Он вконец обеднел, отдал за долги дом и перебрался в давно заброшенную Старую башню, что возвышалась на самом краю Урбоса. Бывший мой приятель тяжело занедужил, и городские лекари признали свое бессилие. Хворь была связана с мозговым веществом. У Венчислава постоянно горел лоб, а конечности его стали подвержены внезапным судорогам. Он пытался излечиться, употреблял внутрь какие-то порошки, но, насколько я мог судить, снадобья помогали мало. Ничего и не поможет, коль ты изо дня в день продолжаешь ублаготворять гибельную страсть к смеси млечного сока и жучиного масла. Mens sana in corpore sano – дух здоровый в теле здоровом. Я теперь окреп, былая гибкость и ловкость вернулась в члены, Венчислав же, раньше стройный, будто молодое дерево, распух, лицо его стало напоминать перезрелую, пожелтевшую на солнце тыкву. Ко всему прочему, он сильно поседел, несмотря на молодой еще возраст.
– Так что, вы достали? – задал я вопрос.
Оконный витраж был местами разбит, в нижней части стекла и вовсе отсутствовали; в зал проникали приглушенные голоса и скрип колес. Из складок пледа Венчислав извлек две деревянные коробочки; задумчиво хмуря брови, рассмотрел их и одну протянул мне, а другую убрал.
– Пять золотых.
– Сколько, вы сказали? – удивился я. – Изрядно, однако…
– Да вы поймите, это какая-то новая истина, произведенная алхимиками совсем недавно.
Обдумывая, готов ли расстаться сейчас с такими деньгами, я промолвил:
– Но это именно то, что мне требуется? Я говорил вам, что не стремлюсь начинать с ядреной смеси, однако все ж таки желательно, чтобы она определенным образом воздействовала на рассудок. Знающие люди предупреждали: ежели при первом употреблении насыщенность окажется чрезмерна, человек теряет себя и способен на самый дикий поступок, даже на членовредительство. К примеру, может взобраться на чердак своего дома и выброситься оттуда, желая познать все очарование вольного полета. Но с другой стороны, я все же, понятное дело, стремлюсь испытать хотя бы толику того влияния, которое истина, как говорят, оказывает на людей.
– Вы получите то, что желаете, – заверил он. – Если бы это вещество было более сильным, то обошлось бы вам еще дороже.
– Ну что ж, хорошо…
Я передал Венчиславу монеты, извлек трубку и закурил. Он вновь налил в чашу древесного млека, капнул жучиного масла, покосился на меня, выпил и потянулся к своей трубке. Вежливость не позволяла мне уйти сразу, и пока хозяин дрожащими пальцами набивал чашечку дрянным табаком, я молча наблюдал за ним.
Общих тем для разговора у нас с Венчиславом теперь не осталось. Избавившись от млечного рабства, я почти полностью порвал с бывшим своим приятелем и сумел начать новую жизнь – ведь в стоящем возле Веселого леса большом городе под названием Урбос, где мы оба родились и выросли, еще молодой, полный сил и к тому же получивший приличное образование человек может найти себе достойное занятие. Я стал переписчиком в большой городской библиотеке, а с недавних пор перешел на освободившееся место младшего архивариуса. Библиотека Урбоса имела славу заведения, где хранятся редчайшие рукописи, так что к нам частенько наведывались важные персоны и ученые мужи из далеких монастырей и даже из самой столицы. Глава библиотеки благоволил ко мне, и я надеялся, что вскорости, когда пожилой уже главный архивариус уйдет на заслуженный покой, обойдя других претендентов, займу его место.
Венчислав же, отдав за долги жилище, когда-то доставшееся ему в наследство от покойной матушки, не смог позволить себе даже дешевый чердачный закуток постоялого двора и перебрался сюда, в давно покинутую хозяевами Старую башню. Кроме него, здесь обитала еще пара-тройка таких же городских отщепенцев, лишенных верного заработка и влачивших жалкое существование. Венчислав долгое время тоже жил впроголодь, а с недавних пор, как я знал, сошелся с алхимиками.
Их квартал был уничтожен общим решением городского совета, когда стало известно, что молодые люди (да и не одни лишь они, но и мужи постарше, главы почтенных семейств и даже, как поговаривали, некоторые их супруги) частенько наведываются к алхимикам не столько чтобы брать уроки, сколько для покупки неких веществ, употребление коих у нас не приветствуется, но скорее порицается. Еще – и это я услыхал лично от главы библиотеки – до совета дошли секретные сведения о том, что Святая Церковь наша готовится выпустить буллу, в коей проклянет всех алхимиков государства, обвинив их в сотворении некоего богомерзкого культа.
Дома мракобесов и так называемая Alma mater (большое строение, в чьем подвале они проделывали свои опыты, а в аудиториях верхних этажей давали платные уроки пропедевтики алхимических знаний всем желающим) были сожжены дотла. Спешно собранный городским советом отряд из лучших advocati Dei перевешал алхимиков, и долго еще прожорливое воронье кружилось над деревьями, с чьих ветвей на коротких веревках свисали, подобно гигантским уродливым плодам, предварительно подвергнутые карнаушанию и ослеплению смердящие разлагающиеся тела.
Конечно, адвокаты Бога не смогли перевешать, пожечь или заколоть своими копьями всех. Многим удалось скрыться, и поговаривали, что в этом помог кое-кто из городского совета, заранее предупредивший о готовящемся нападении – некоторые просвещенные мужи Урбоса втайне полагали, что алхимики не вредны, но полезны, ибо несут свет науки, да к тому же умеют лечить. Из Alma mater до пожара успели вынести и спрятать в лесу часть приборов и множество редких гримуаров. С тех пор в Урбосе текла обычная жизнь, хотя до меня доходили слухи о том, будто алхимики никуда не делись, но обосновались в чаще Веселого леса. Поначалу я не склонен был верить этому, всякий раз задавая себе такой вопрос: если слухи правдивы, то почему же совет вновь не соберет городских advocati Dei, не вооружит их хорошенько и не пошлет карательный отряд? Впрочем, после кое-что прояснилось…
Я уже несколько лет жил жизнью добропорядочного, хорошо обеспеченного обывателя, но, увы, не нашел в ней счастья. Теперь мне не приходилось волноваться из-за отсутствия еды, надежного крова над головой или нескольких мелких монет, чтобы сходить к покладистым девицам, обитающим в заведении Раздобревшей Матушки. Однако, как мне вскоре суждено было понять, любимое творение Господа – человек – есть создание не рациональное, но иррациональное; более я не был бедняком, зато в полной мере испытал иную беду – скуку, и, понимая, что совершаю скорее богомерзкое, нежели богоугодное деяние, решил испробовать то, что не успел отведать во времена, когда алхимиков еще не изгнали из Урбоса. Невольно повторяя осужденную Церковью нашей доктрину Баньеса (также известного своим богохульным утверждением, будто твердь, на коей мы все живем, вращается вокруг Солнца, а не наоборот), я размышлял: ведь влияние Бога на человека даже Святая Церковь наша считает, во-первых, непреодолимым, а во-вторых, безошибочным. Но с другой стороны, каждым своим живым творением Бог руководит в соответствии с его, творения, природной натурой. Стало быть, несвободные создания Бога действуют по необходимости, а свободные – вольны в своих деяниях, да к тому же получается, что вольность любых их поступков словно бы изначально оправдана, даже одобрена Богом. Я искренне полагал себя существом свободным, а раз так, нет ничего преступного в моем желании испробовать истину. Ну и наконец, размышлял я, una hirundo ver non facit.
Одна ласточка не сделает весны, а я не ввергну себя в пучину новой болезненной страсти, если всего лишь раз отведаю истину.
Поскольку хоть мы и перестали дружить с Венчиславом, но все же с ним и не поссорились, самым удобным и практичным мне казалось обратиться к нему. Пусть завтра я полюблю того, кого никогда не любил, а того, кого любил, – возненавижу. Мне теперь стало тягостно общаться с бывшим другом, ведь он так явно напоминал о моем собственном печальном прошлом. Зная, как невообразимо тяжело избавиться от порока, сам прошедший через подобное, я силился – и не мог ощутить к Венчиславу симпатию. Какое-то подобие жалости было, но совсем некрепкое, больше напоминающее гадливость. Вернее будет сказать, что я испытывал нечто вроде пренебрежения и злорадства, о плачевном же положении Венчислава размышлял приблизительно следующим образом: взгляните, у меня получилось, а у вас, мой старый приятель, нет. Я – сильный, а вы – слабый, потому что теперь древесным млеком отравлена вся ваша плоть, и уже скоро вы отправитесь к праотцам, и вся ваша жизнь пошла прахом – все тщетно, старый товарищ Венчислав, ведь это вы ходите с пылающим челом, мозговое вещество ваше гниет, как трупик упавшего в пустой молочный кувшин и не сумевшего выбраться котенка, вы – раб древесного млека, я же – умница и молодец.
– Позвольте задать вопрос, – молвил Венчислав. – Эта истина, как еще о ней говорят…
– Amicus Vencislavus, sed magis amica veritas, – перебил я и не сумел скрыть насмешку в голосе. – Вы мне друг, Венчислав, но истина дороже.
Он ничего не понял и пробормотал:
– Ну да, так что же?.. Она и стоит дороже потому, что это уже не та испытанная истина, а нечто другое.
После этих слов меня охватило беспокойство. Все же Венчислав являл собою очень легкомысленную, бездумную натуру…
– Как вы сказали – «нечто другое»? Друг мой, а не отравлюсь ли я этим?
– Нет, что вы! – воскликнул он. – Те, у кого я ее приобрел, сказали, что уже испытывали на себе и все обошлось.
– А в продолжение какого времени будет длиться ее действие?
Венчислав пожал плечами и обратил ко мне помутневшие глаза – древесное млеко вкупе с жучиным соком, да еще и употребленные с самого утра, уже оказали свое пагубное воздействие.
– Вот этого я, к сожалению, н-не знаю. В-вы теперь домой?
– Это вы свободны от службы, мне же надо спешить.
– Да-да, конечно. Но я о другом то-о… толкую. В-вы же вот прямо се-е… сейчас истину употреблять не будете, пе-е… перед службой? В-вечером только… Ну и хо-о… хорошо, за ночь ее действие про-о… пройдет. – После зелья язык Венчислава всегда начинал заплетаться. – Я хо-о… хотел спросить еще об одном. Ведь я помню, в-вы раньше рассказывали, что даже обычного кровопускания бо-о… боитесь, что в-вам ста-а… становится дурно от одного вида кро-о… крови. И вся-а… всякие лекарства, порошки, мази, всякие дурманящие су-у… субстанции вас страшат.
– Но ведь это употребляется совсем иным способом? – возразил я. – Какая же тут связь с порошками и мазями, а тем паче с кровопусканием?
– Но все равно ду-у… дурман. Если привыкнуть к нем у, то-о…
– Сведущие люди говорили, что истина не вызывает привычки, – перебил я, позабыв вежливость и начиная сердиться по причине того, что слова Венчислава вызвали к памяти мои собственные размышления о правильности этого намерения. – Я лишь желаю один-единственный раз отведать ее. К тому же вы ведь сами сказали, что эта истина довольно слаба и не будет иметь каких-то особых последствий.
Я положил деревянную коробочку в карман, выбил трубку о каблук и направился к дверям.
– Ну что ж, хорошо… – пробормотал Вечислав, следуя за мной. – По-о… слушайте, вы еще заглядываете в лавку к старику Уолполу? Я н-недавно приобрел у него «Веселые и срамные п-приключения Блэтсуорси на острове Отранто», про-о… прочитал и очень смеялся. Мо-о… молодой монах из advocati Dei попадает на остров, где обитают тоо… только юные крылатые девы, которые насильно п-при-шивают ему крылья и принуждают летать. Описание сва-а… свального соития в небесах – уморительнее сцены я еще не встречал. В-вчера я ненароком видел из окна, как в-вы проходили мимо башни с кни-и… книгой в руках. Наверное, в-вы купили у Уолпола что-то н-новенькое? Не да-а… дадите прочесть, после того как сами…
– Эта книга из моей библиотеки, а не из лавки. «Святая Кровь» преподобного Алехандро. Зачем она вам, Венчислав? Лучше развлекайтесь соитием в небесах.
Он, похоже, обиделся на меня и после кратких раздумий осведомился:
– А вы не погрузитесь слишком глубоко в истину?..
– И кто же остерегает от этого?
Когда я уже покидал обиталище Венчислава, хозяин понял, что подразумевалось под этими словами, и запротестовал:
– Почему вы так говорите? Я никогда не имел п-при-вычки к ду-у… дурману.
– Неужели? – Я обернулся и указал на зеленую бутыль возле окна зала трапез. – Мои глаза обманывают меня?
Что же это там стоит, Венчислав?
Он перевел удивленный взгляд с бутыли на меня:
– Млеко. Да, я его порой пью вместе с жу-у… жучиным соком, но в-ведь это…
– Это тот же дурман, только разрешенный городским советом и продающийся в каждой таверне. Вы говорите – порой? Неужели не понимаете? Венчислав, вы такой же дурманщик, как… – но тут я умолк. Нет, он все равно не способен был понять. Aquila non captat muscas. Орел не ловит мух. Тот, кто познал истину, не пьет млеко.
Венчислав отвернулся, ссутулившись, вернулся в зал и, стоя спиной ко мне, выглянул в окно.
– Вы, главное, не взлетите в небеса, ведь там вас не ждут крылатые девы, – произнес я с насмешкой в голосе и вышел.

* * *

В подъезде стояла тишина. Выбросив сигарету, я вдавил кнопку звонка, имевшего совершенно идиотский вид – голова щекастого Порки Пига, на чей пятачок и надо нажимать. Вовик открыл сразу, будто кого-то ждал, и я вошел в квартиру.
– Будешь? – Он махнул рукой в сторону кухни, где на подоконнике стояла литровая бутылка без этикетки.
– Ты ж знаешь, что нет.
– Ну, я из вежливости…
Вовик в полосатом халате с симметричными заплатами на локтях, из-под халата торчат худые ноги. Лицо пылает нездоровым румянцем. Похож на алкоголика средних лет.
Он достал из холодильника пластиковую бутылочку, в которой плавали льдинки, откупорил. В стограммовый стаканчик из большой бутылки налил спирту, из маленькой – ледяной воды, сунул в стаканчик мизинец и взболтал. Смесь слегка побелела и – я это точно знал – стала чуть теплее.
Еще на подоконнике стояли пепельница и блюдце с соленым огурцом. Вовик – цап огурец, хвать стакан, потом стеснительно покосился на меня и выпил.
Я отвел взгляд, но не из нежелания смущать Вовика.
Мы с ним знакомы уже давненько и раньше часто пили вместе. Похмелья мои год за годом становились все тяжелее, дело дошло уже до невнятно бормочущих голосов, пляшущих посреди темной комнаты световых пятен и дрожащих по утрам рук. Кошмарные ощущения, которые продолжались несколько лет. Моей не слишком развитой силы воли хватило на то, чтобы не пить пять дней и пойти в медцентр. Докторша, слушая душещипательную историю моей жизни, качала головой с неподдельным сочувствием. Потом, когда я заплатил, уколола иголочками мочки моих ушей, вдавила большие пальцы в лоб над бровями и что-то невнятно забормотала низким голосом. Современный вариант заклятия, научный загово´р – вот, что это такое. Когда все закончилось, мне сказали, что через год неплохо было бы пройти еще один сеанс, и отпустили с миром.
Минуло несколько лет, я не пью и не иду на повторную процедуру заклятия потому, что теперь меня не тянет к алкоголю. Последствий немного: машинально отвожу взгляд, когда по телевизору кто-то выпивает, окончательно разлюбил застолья и стараюсь не нюхать спиртного. Еще я стал больше курить, и примерно раз в месяц мне снится, как я пью – почему-то всегда водку, – и я просыпаюсь не то чтобы с ужасом, но с некоторой оторопью, с уверенностью, что вот сейчас выпил и теперь все мучения начнутся заново. Однажды я посетил для консультации ту медицинскую контору, где меня закодировали, и доктора особенно напирали на то, что теперь я не могу позволить себе ни капли спиртного. Ощущение на языке может включить память о «формуле спирта» – прежняя страсть охватит с новой силой. Однако ничего такого страшного не происходило. Вот я, допустим, целуюсь, а девица как раз выпила бутылочку какого-то ромового коктейля и слегка пьяна, молекулы совершенно точно остались на ее языке и слизистой рта, я явственно ощущаю сладковатый ромовый привкус… и ничего, спиртное все равно оставляет равнодушным. Когда спустя пару минут после поцелуя мы переходим к тому, для чего поцелуй обычно является прологом, привкус уже забывается.
А Вовик пить не бросил – и что он теперь имеет? Не знаю, как называется эта болячка. Что-то связанное с мозгом… У него постоянная температура в тридцать семь градусов, он лечится, глотает какие-то колеса – и продолжает пить. Я, когда бросил, похудел телом и лицом, а Вовик, раньше стройный, наоборот, растолстел, даже скорее распух, щеки как у барсука.
– Ну, есть? – спросил я.
Он сел на подоконник спиной к открытому окну, достал из кармана спичечный коробок и протянул мне.
– Ровно полтинник.
– Скока-скока?
– Понимаешь, это что-то новое, такого раньше не было.
Я помолчал, соображая, готов ли выложить сейчас пятьдесят баксов.
– А оно точно какое надо? Чтоб не сильное, а то меня предупреждали, что когда в первый раз пробуешь сильное, то надо, чтоб кто-то находился рядом. В окно можно сигануть… Но и чтоб торкнуло все-таки.
– Как надо, – заверил он. – Было бы сильное, стоило б еще дороже.
– Ну, ладно…
Я отдал ему мятую зеленую банкноту, придвинул ближе пепельницу и закурил. Он налил, взболтал мизинцем, выпил и тоже закурил.
Говорить нам не о чем. Я-то живу нормально, а Вовик не у дел. Хотя это раньше, а теперь вот с полгода как подвязался наркотой приторговывать. Жизнь его, я уверен в этом, окончательно похерилась, прекратить пить он не сможет никогда и, скорее всего, скоропостижно покинет нас в ближайшие пять – семь лет. Что интересно, я, зная, как тяжело избавиться от алкогольной зависимости, сам прошедший через подобное, пытался, но не мог ощутить к Вовику симпатию. Какая-то жалость все-таки была, но совсем слабая, больше похожая на раздраженную брезгливость. Скорее, я испытывал что-то вроде снисходительного презрения и злорадства: вот, я смог, а ты – нет; я – сильный, ты – слабак, потому что не бросишь уже никогда, и сдохнешь скоро, и жил ты зря, и то, что в школе ты нравился девочкам куда больше, чем я, и фигуру имел спортивную, и невинность потерял раньше, – всё зря, Вовик, потому что ты ходишь с постоянной температурой, мозги твои греются и быстро протухают, это ты спившийся конченый алкаш, а я – умница и молодец.
– Слушай, не пойму, чего тебя вдруг потянуло? – спросил Вовик.
– Да просто хочу попробовать. Но почему так дорого?
– Ну так это же что-то новое, потому и дороже.
Я вдруг начал беспокоиться. Слишком он безответственный пацан.
– Вовик, а ты меня не потравишь? Ты смотри…
– Не, что ты! Оно слабое. Это какие-то химики сделали, что ли. Мой продавец говорит, они сами пробовали – все нормально.
– А сколько времени оно действует?
Он пожал плечами. Глаза у него уже помутнели – спирт с самого утра, а как же…
– Вот не знаю. Т-ты сейчас домой?
– Это ты тут сидишь. А мне на работу надо.
– Ну да. Я имею в виду, т-ты его не сейчас про-о… пробовать будешь, перед работой, в-вечером только… Ну и но-о… нормально, за ночь пройдет. – Он всегда по пьяни начинал заикаться. – Слушай, ты ж раньше бо-о… боялся этого. Я помню, т-ты рассказывал, что даже уколов в зад боишься и анализа крови из па-а… пальца. А если из вены – так только лежа и с нашатыркой под носом и чтоб не в-видеть крови…
– Это ведь колоть не надо, – перебил я. – При чем тут уколы и кровь?
– Но все равно на-а… наркота. Это дело, если привыкнуть, то…
– Именно это не вызывает привыкания, я читал. Хочу попробовать. Тем более если она слабая. – Я поднялся, пряча коробок в карман.
– А, ладно… – пробормотал Вовик и тоже встал. – Я тут «Человека-Паука» четвертого по-о… посмотрел, так там круто. Чувак из окон прыгает и летает между крышами. Я тебя вчера из маршрутки в-видел, ты с дисками шел. Новые фильмы? Дашь глянуть?
– Это «Священная гора», Вовик, и Грегг Араки. Оно тебе надо? Гляди себе ток-шоу в телевизоре.
Он вроде как обиделся и, подумав, предостерег:
– Смотри, не стань то-о… торчком…
– Кто б говорил.
Когда я уже был в прихожей, до Вовика дошло.
– Чего ты? Я не наркоман, никогда эту фигню не пробовал.
– Нет? – Я обернулся и показал на подоконник. – Это что там, по-твоему, стоит, Вовчик?
Он перевел удивленный взгляд с бутылки на меня:
– Спиртяка. Ну, бухаю иногда, да, но это в-ведь…
– Та же наркота, только разрешенная. Иногда, говоришь? Ты не понимаешь, что ли? Ты такой же наркоша, как… – Я умолк. Нет, не понимает. Кто сидит на стакане, тот не сидит на игле.
Вовик хмуро прошел на кухню и оперся о подоконник, повернувшись спиной ко мне.
– Смотри, не начни летать между крыш, – произнес я насмешливо и захлопнул за собой дверь.
Теперь вот стою, жму кнопку вызова лифта. Жду, переминаясь с ноги на ногу, – не едет лифт. Делать нечего, начинаю спускаться пешком, хоть и седьмой этаж. Снизу эхо доносит приглушенные голоса, а потом кабина оживает, слышно, как разъезжаются и съезжаются двери, тарахтенье мотора… Лифт проползает мимо, удаляется, стихает. Сверху шаги, хлопает дверь… теперь и я могу его вызвать, но уже и незачем вроде. Последний пролет, первый этаж.
Снаружи мокро и серо. У меня на лбу выступает испарина, я вытираю ее ладонью и трясу рукой. Закуриваю, прищурившись гляжу в небо. Оно блеклое, жиденькое какое-то. Рядом детский садик, воспитательница вывела детей на утреннюю прогулку, слышен деловитый лепет, плач, мальчики скатываются с горки, девочки копаются в грязном песке. Дети и дома, деревья и крыши, влажный серый асфальт и такое же небо придвигаются ко мне, проникают в меня и становятся мной – накатывает ощущение себя здесь и сейчас , пронзительная ясность, обнаженность каждого мгновения, нестерпимая эфирность существования. Чувствую свое сознание, укрытое в водолазном костюме тела. Где я? Мой скафандр идет по асфальту – дну напитанного влагой пространства, верхняя граница которого – стянутая силой поверхностного натяжения пленка неба; но это только тело, а где я сам ? Пальцем упираюсь в кожу между глаз, чуть выше переносицы. Вот он я, здесь, внутри шлема-головы, вот здесь. Мое тело с сигаретой во рту идет к остановке, но не успевает сделать и трех шагов, как сверху доносится звон.
Оборачиваюсь – и чуть не проглатываю сигарету. Он падает, расставив конечности, в своем халате, полы которого развернулись, как крылья. Искаженное лицо, согнутые в коленях тощие ноги, волосатая грудь и белое пятно трусов. Влипает в асфальт.
Со стороны сада доносится визг. Мое тело поворачивается туда. Воспитательница стоит посреди площадки с разинутым ртом, к сетке ограждения прижались детские лица.
Смотрю вдоль дома: рядом пустые «Жигули», дальше женщина с коляской, алкаш с сумкой, занятый утренним сбором бутылок, еще какие-то люди, мент стоит на углу…
А у меня коробок в кармане.
А я только что из подъезда вышел, это мог кто-то видеть.
А в кармане полосатого халата, что накрывает мертвого Вовика, наверное, до сих пор лежат пятьдесят баксов с отпечатками моих пальцев…
Слышен шум лифта, и потом дверь подъезда начинает открываться.
Тело разворачивается и бежит. То место, где я нахожусь, – нейронное облачко примерно в сантиметре за лбом между глаз, – подскакивает над асфальтом вверх-вниз, вверх-вниз, перемещается вперед вместе с телом, но чуть-чуть отстает, и это пугает – вдруг оторвется, взлетит воздушным шариком и пробьет пленку неба, выйдет куда-то наружу ? Но не отрываюсь я , стремлюсь за телом, нагоняю, вливаюсь в него. А оно минует дом, пункт приема стеклотары, у которого толпятся болезненные тела с дрожащими поутру конечностями, скамейку и пару пожилых тел на ней, перекресток – и оказывается возле остановки. Как раз автобус подошел. Оглядываюсь – никто меня не преследует – и сажусь в него.

II

Не считая библиотеки, Старая башня, пожалуй, самое высокое строение города. Она смахивает на торчащий из земли палец, широкий у основания и мало-помалу сужающийся к крыше. Окно трапезного зала, где обосновался Венчислав, расположено достаточно высоко, над ним и под ним имеются другие помещения, а вниз ведет не одна, но две лестницы, отделенные друг от друга каменной кладкой.
Я стал спускать и тут же услышал приглушенный шум шагов, эхо голосов, донесшееся со второй лестницы. В городе нашем изредка пропадали люди, в основном бездомные оборванцы, дети-попрошайки или пришедшие издалека одинокие путники, которых в Урбосе никто не знал. Рука невольно потянулась к левому бедру. На мне была стеганая клетчатая куртка, короткие, чуть ниже колен, облегающие штаны из крепкого сукна, мягкая обувь, а на голове – широкий берет. Спереди на поясе висела круглая сумка из козьей шкуры, а на левом боку – короткий острый нож с деревянной рукоятью, единственное оружие, разрешенное к повсеместному ношению простым обывателям.
Голоса вверху уже стихли. Вряд ли на лестницах Старой башни меня поджидала какая-то опасность, и, отогнав тревогу, я продолжил свой путь по ступеням. Осознание того, что деревянная коробочка с истиной спрятана в круглой сумке на поясе, заставило меня углубиться в воспоминания.
Через непродолжительное время после изгнания алхимиков я узнал от главы приютившей меня библиотеки, что из соседних городов прибыли посланцы и предложили устроить совместный военный поход в Веселый лес. Совет уже склонялся к принятию предложения, но тут случилось нечто такое, чего никто не ожидал. Появилась новая булла Святой Церкви нашей, в коей сообщалось, что отныне алхимики признаются верными слугами Церкви, что исследования их – в послании так и было сказано, «исследования» – крепят веру в нее, ибо каким-то заковыристым путем (о сути оного пути из буллы никак невозможно было догадаться) способствуют воцарению славы Божией. Всем наделенным властью особам предписывалось не препятствовать алхимикам в их начинаниях, а за причинения противодействий «исследованиям» Церковь обещала карать.
– O tempora! O mores! – восклицал глава библиотеки, когда однажды мы с ним задержались поздно вечером, после того как остальные работники ушли. – И знаете, мальчик мой, в чем заключена причина сего? Я слышал от солидных мужей, что Магистр фармации, получившей большинство голосов на последнем церковном съезде, и сам не прочь побаловаться истиной, а откуда он ее берет, как вы думаете? В столице алхимиков давно не трогают, а теперь вот Магистру пригрозили, что если их и дальше будут притеснять в наших пограничных областях, то он больше не сможет раздобыть ни унции столь любимого им дурмана. А ведь это не что-либо – истина! С ней бы опыты проводить, изучать во славу Божию! Но нет, в карлике не бывает души великана, лишь мелочная карличья душонка. Если даже что-то великое попадает к людям жалким – то и используют они его жалко. В том, что именно алхимикам досталась истина, видится мне схождение несходящегося. И еще, полагаю я, виноваты не только алхимики с их низменной страстью к наживе там, где они могли бы возноситься к горним высям! Дева Марта, эта базарная потаскуха, – вот кто совратил нашего доброго Магистра с пути истинного!
Дева Марта, признанная святой, жила теперь в столице государства и пользовалась как любовью простого народа, так и уважением Великого Магистра. А раз так, подобных речей было вполне достаточно, чтобы нашего доброго архивариуса, подвергнув предварительно вырыванию зубов и ампутации ступней, подвесили на самом высоком дереве Урбоса, то есть на Черном Дубе, могучем великане с узловатыми ветвями, что рос на главной площади и применялся для публичных казней через повешенье. Я, однако же, не стал ничего доносить посланцу Церкви в нашем городе, поскольку уже тогда уяснил для себя, что глава библиотеки благоволит ко мне и собирается продвигать дальше по сложной иерархии библиотечных должностей, – а ведь неизвестно, что за человек занял бы его место после казни.
Пришлось городскому совету сменить гнев на милость и отправить в Веселый лес пятерых уважаемых обывателей с приказом уговорить алхимиков вернуться. Из пяти возвратились лишь трое. На вопросы, что стало с остальными, они, отводя взор, говорили, что те по своей воле решили остаться в новой Alma mater, которая, как выяснилось, была отстроена посреди Веселого леса. А еще сообщили, что алхимики никак не согласны воротиться в Урбос, что им понравилось в лесу и они лишь сохраняют за собой право отныне приходить в город когда им вздумается, а также зовут всех желающих наведываться к ним.
Однако, как и раньше, мракобесы не склонны были открыто торговать veritas – то есть истиной, своей дурманящей субстанцией, которую продолжали выдавать за обычное лекарское снадобье. То ли они не имели возможности производить истину в изрядных количествах, то ли сама суть их натуры, их занятий и их убеждений не позволяла широко распространять veritas – не ведаю.

Наконец, преодолев последние ступени, я вышел под хмурое небо. Дверь с печальным скрипом сама собой медленно затворилась. Позади башни всего в трех дюжинах шагов начиналось редколесье, а вокруг обветшалой постройки тянулся поросший чахлой растительностью пустырь, по другую сторону его стояли дома бедноты. В большой луже грязи похрюкивали свиньи. Женщина, облаченная в длинное платье, с наброшенной на голову пелериной, следила за тремя детьми, что бегали и озорничали вокруг нее. Поодаль, прямо на земле, восседал, покачиваясь из стороны в сторону, бродяга, а на краю пустыря стоял вооруженный коротким копьем advo-catus Dei и мрачно пялился на бездомного – верно, размышлял, прогнать того или пусть себе сидит.
Дождь не шел, но сырость наполняла стылый воздух. Лоб мой внезапно стал влажным, я провел по нему ладонью и потряс рукой. Захотелось табаку, я даже извлек трубку, сунул ее в зубы, но раскуривать не стал. На меня снизошло странное, неведомое доселе чувство: будто дома´ и люди, пустырь и лес, мокрое угрюмое небо – все это расплылось, раздалось по сторонам, увеличилось, охватило меня, проникло в меня и стало мной. В нестерпимо прозрачном, хладном воздухе хорошо виден был каждый пустяк, каждый крошечный элемент напитанного влагой светло-серого мира. Мельчайшие капли – не то росы, не то какой-то иной, неземной субстанции, мурашки, крапинки бытия, одновременно и зримые, явственные, и несуществующие, – дрожали, радужно переливаясь, повсюду вокруг меня, делая мироздание местом влажным и чрезвычайно ясным, отчетливым . Все вокруг было так прозрачно, так трепетно-явно, что почудилось – и ощущение это охватило меня всего, от кончиков волос до пяток, пронзило мучительно-сладостной дрожью, – почудилось, будто череп мой исчез и набухший от влаги рассудок раздался вширь, потеряв вещественную плотность, расплылся сизым облаком, занял все пространство вокруг, смешался с ним, включив в себя и башню, и пустырь, и фигуры горожан, и лес. Ясная осенняя тишь объяла меня, растворив в себе. Я потерялся, меня не стало, а вернее, я стал миром, а мир обратился мной, мы смешались круговертью образов, картин, звуков, пониманий и смыслов. Мироворот закрутился вокруг, слив предметы, людей, деревья и тусклый осенний пейзаж в размытый поток, искристое кольцо хрустальной влаги, подрагивающее каплями – остановившимися мгновениями жизни. Подняв руку, я уперся пальцем в кожу меж своих глаз, немного выше переносицы, туда, где, как казалось мне на протяжении всей жизни, я всегда находился, в ту замкнутую на самое себя область моей головы, где всегда пребывало сознание, теперь вот по какой-то причине выплеснувшееся из своих неизменных границ; сделал это – и тогда кружение прекратилось, и мир вновь замер вокруг в знакомой, привычной конфигурации, в отдаленности, отдельности всех от всего, самости любого предмета и события. Не опуская руку, вдавливая палец в кожу на лбу все сильнее, я медленно пошел прочь от башни. А сверху донесся сдавленный вопль, более похожий на вой.
Обернувшись, я так сжал зубы, что чуть не перекусил мундштук трубки. Венчислав падал вдоль стены, и плед его развевался, будто полосатые крылья огромного несуразного нетопыря. Лицо было искажено, тощие ноги согнуты в коленях так, что пятки обратились к небесам. С едва слышным звуком он ударился оземь, и по тому, как содрогнулось и сразу же застыло тело, стало ясно, что в тот же миг душа Венчислава навсегда распрощалась с его пропитанной млечным соком плотью.
Заслышав визг, я обернулся. Женщина в пелерине широко раскрыла рот, дети прекратили бегать вокруг нее; бродяга на земле уже не покачивался и тоже глазел в нашу сторону, адвокат же Бога, судя по всему не видавший падения, но услыхавший крик женщины, пока еще только поворачивался к нам.
Но ведь я только что вышел из Старой башни, женщина с детьми и бродяга видели это!
И в круглой сумке на моем поясе лежала деревянная коробочка… Адвокатам же Бога, буде они возьмутся за расследование, не составит труда узнать, каким именно способом Венчислав в последнее время изыскивал средства к существованию…
Из башни донеслись приглушенные шаги, и тяжелая дверь начала медленно, с тягостным скрипом, открываться. Развернувшись, я скорым шагом пошел прочь, обеими руками нахлобучивая берет по самые брови.

Двигаясь со всей возможной поспешностью, я миновал пустырь, прошел узкой кривой улочкой и лишь после того остановился. Здесь тянулась дорога, как бы отделяющая Урбос от Веселого леса: по одну сторону высились дома, по другую – деревья. Сердце билось тише, хотя легкая дрожь иногда охватывала веко левого глаза, да и колени мои немного тряслись. Уж очень внезапно и жутко все это произошло, ничего подобного не случалось в моей жизни прежде. Человек, коего я знал долгие годы, пусть и болезненный, с подточенным здоровьем, но все же вполне еще бодрый, тот, с кем я только что беседовал, спустя какую-то минуту после беседы нашей расшибся о землю и из живого превратился в мертвеца – мертвее некуда! Осознавать это было скорее странно, чем страшно, случай казался диким, полностью выходящим за границы моего житейского опыта. И какой же исступленный, неестественный вопль издал он! Никогда бы не подумал, что обычная глотка может произвести этакое дикое сочетание звуков, скорее подходящее габриэловскому вепрю или какому-нибудь таинственному существу из тех, что, как поговаривали, обитают в самых глухих чащобах Веселого леса.
Между тем вокруг шла обыкновенная городская жизнь. Мимо спешили обыватели, каждый был занят своими заботами и тревогами. Здание библиотеки, где я служил, располагалось на другой стороне Урбоса, идти туда было далековато, а ведь я знал, что уже опаздываю, – и поднял руку, останавливая большую крытую повозку, между задними колесами коей к земле спускалась лесенка. Это был так называемый обывательский тарабан – недавно появившийся в нашем городе, но успевший снискать симпатии жителей (конечно, той их части, что могла позволить себе заплатить мелкую монету). Возница был наемным, тарабан принадлежал городскому совету и доходы с него поступали прямиком в казну Урбоса. Каждый божий день, дважды утром и дважды вечером, повозка проезжала весь город одним и тем же путем, что начинался от главной площади, почти у подножия Черного Дуба, и заканчивался там же.
Запряженный каурой лошадкой тарабан остановился, я протянул вознице заранее выуженную из сумки монету, тот принял ее, внимательно осмотрел, попробовал даже на зуб, а после махнул рукой, предлагая садиться побыстрее. В другое время я, пожалуй, возмутился бы учиненному им дознанию и принялся бы выговаривать вознице, ведь моя одежда и манера держаться ясно свидетельствовали, что я не какой-нибудь там забулдыга, а значит, проверку монеты на зуб можно было истолковать как оскорбление. Но не сейчас.
Сейчас мне более всего хотелось оказаться подальше от Старой башни и неживого тела Венчислава, как мышке в щель, забиться в комнату, где я работал, затаиться там в тишине, нарушаемой лишь приглушенным скрипом перьев, коими младшие писцы марают дешевый тонкий пергамент, – тем скрипом, что целый день проникает из общей залы сквозь плотно прикрытые двери. А еще меня одолевала мысль, что необходимо сменить платье, посетить городского цирюльника, отрастить – в мгновение ока – усы и бороду, переменить внешность так, чтоб не узнал никто…
Внутри тарабана стояли две длинные лавки, и на одной, лицами против движения, сидели трое мужей почтенного возраста. Облаченные в долгополые куртки, гетры и такие же, как у меня, но несколько другой расцветки береты, они приветствовали нового спутника с достоинством и, не вставая, кивнули. Я поклонился, сел против них, возница щелкнул бичом – мы поехали. В передней и задней части тарабана имелась пара деревянных дуг, на коих было натянуто скроенное из кусков плотной ткани полотнище. Оно накрывало повозку так, что по бокам решительно ничего невозможно было разглядеть, лишь спереди и сзади оставались проемы. Я таким образом имел возможность через головы своих спутников наблюдать сгорбившуюся спину возницы, а если б оглянулся, увидел бы убегающую назад дорогу. Опустив все еще дрожавшие руки и крепко сжав их коленями, я посмотрел на мужчин и поспешно отвел взгляд. Мне казалось, что незнакомые господа наблюдают за мной, но не прямо, а искоса, будто стараясь, не слишком ловко, скрыть свой интерес. Словно они догадывались, свидетелем какой сцены я стал только что, знали, что именно лежит в круглой сумке на моем ремне.
Возница еще раз щелкнул бичом, тарабан затрясся на ухабах – мы поехали быстрее.
Все еще волнуясь, я сидел с выпрямленной напряженной спиной и не моргая глядел в одну точку на затылке возницы. Я говорил себе: нет, они ничего не могут знать, ни о чем не могут догадываться, это всего лишь муть, дымка, марево, туман, напускаемый моим рассудком, взволнованным недавним происшествием. Необходимо успокоиться и взять наконец себя в руки. Несколько раз повторив про себя это, я рискнул вновь перевести взгляд на спутников. И точно: они не выказывали никакого любопытства, вернувшись к разговору, прерванному моим появлением.
– Я располагаю некоторыми догадками о том, что означают те блуждающие огни. Да я и сам их видел, – говорил один из этих троих, седобородый господин в летах. Между его ног стояла тщательно отесанная и просмоленная палка с резным набалдашником, на который он возложил ладони. – И не только огни, а даже их последствия. Позавчера на закате что-то блестело и переливалось низко над землей у самой границы Веселого леса. Вы скажете: многие уверяют, что видели огни, но никто пока не смог объяснить причину их появления. Ну так я смогу. Я гулял перед сном, как вдруг увидел их – они подобрались совсем близко к окраинным домам, мне даже почудилось, что и сами стены домов немного светятся. Я замер от изумления и долгое время смотрел, не зная, что предпринять. Уже почти стемнело, и так случилось, что на улице вокруг совсем никого не было, мне не к кому было обратиться за помощью и советом. В конце концов поборов смущение… да что там – призна´юсь, не столько смущение, сколько страх, я двинулся в том направлении. И вскоре с удивлением обнаружил, что, по мере того как я приближался к городской окраине, огни отступали, причем мне мерещилось, что они пятились к лесу с той же прытью, с какой я двигался к ним. Я пересек чей-то огород, перебрался через канаву и вскоре уже был возле домов, где раньше горели огни. Теперь, однако, они исчезли и стало совсем темно. Где-то в отдалении тявкал дворовой пес, позади меня слышались приглушенные шумы города, но здесь было совсем тихо. Опершись о свою палку, я стоял у стены ветхого, покосившегося от времени дома, недоуменно оглядываясь. Блуждающие огни убрались, теперь ничто не свидетельствовало о совсем недавнем их присутствии в этом месте… Ничто? Я насторожился, услыхав, что из окна дома доносится сдавленный, очень жалобный и тоскливый плач. Вы знаете, я никогда не отличался робостью, но тут, признаться, меня взяла легкая оторопь. Передо мной открывались два пути – немедленно убраться восвояси и позабыть о происшедшем, предоставив разбираться с блуждающими огнями тем, кому это положено по долгу службы, то есть нашим мужественным advocati Dei, или же выяснить подоплеку всего этого самому. Тем временем неестественный плач, более смахивающий на исступленный скулеж, продолжался. Он звучал очень… нет-нет, к великому сожалению, у меня не получится описать его. Слишком не по-человечески… но и не по-звериному. Неестественный звук! Взяв палку наперевес, будто копье, я шагнул к низко расположенному окну дома, нагнулся и заглянул в него. Там, прямо посреди темной коморки, стояла какая-то баба, совсем без одежды, держащая на руках… – Седобородый господин со значением огляделся, проверяя, насколько завладел вниманием слушателей.
Двое спутников, да и я тоже, сосредоточенно глядели на него, ожидая продолжения. Седобородый открыл рот, чтобы говорить дальше, и тогда, пролетев мимо моего левого глаза, в рот его вонзилась горящая стрела.

* * *

В автобусе народу немного, рядом трое мужчин, один сидит, двое стоят над ним. Взявшись за поручень обеими руками, я делаю несколько глубоких вдохов-выдохов. Вроде бы отпускает помаленьку, сердце бьется уже не так часто и тяжело. Вижу, как дрожат обхватившие поручень пальцы, и смотрю в открытое окно. Как раз начинается дождь.
– Летающих тарелок не бывает, – говорит один из тех двоих, что стоят.
Гляжу на него, вслушиваюсь в слова, чтобы как-то отвлечься от произошедшего. Коротышка в куцем костюмчике, лысенький. Двое других внимают ему с недоумением.
– То есть, допустим, у вас жена – стерва. И вот она с утра не в духе, все у нее валится из рук. Дети ее раздражают, вы нервируете, да еще лучшей подруге муж купил новое пальто, которое жене светит не скоро. – Он говорит с абсолютно непроницаемым, серьезным выражением лица. – И вот на кухне она вдруг начинает швыряться в вас посудой. Вам в голову летят ложки, ножи, блюдца и… Вот тогда-то… – Коротышка многозначительно поднимает указательный палец, а приятели растерянно на него глядят. – И вот тогда, говорю, и появляется то, что мы можем с полным на то основанием назвать «летающими тарелками». Но «летающих тарелок» в таком виде, – он тычет пальцем в серое небо за окном, – не бы-ва-ет!
Появляется контролерша, тощая и вредная. Почти каждое утро я ее вижу. Смотрит на меня и заводит свое обычное:
– Билетики покупаем… Проездные показываем, предъявляем…
Мужчины покупают билетики, а я сую ей под нос проездной. Контролерша эта – религиозная маньячка, по лицу видно. То есть внушаемая очень и без царя в голове. Глазки сусличьи, туманные и сладкие-сладкие, будто наполнены засахаренным медом. Она что-то невнятно лепечет, идет дальше, успев сунуть мне в руку листок.
Киваю как можно равнодушнее, чтобы не пробудить в ней надежду и не выслушивать потом пятиминутную проповедь. Когда она отходит в конец автобуса, я, украдкой развернув листок, читаю:

Та к уж устроены наши чувства, что страдания бесконечны, 
а радость всегда конечна и ограничена – почему? 
ОТВЕТЫ НА ЭТИ И ДРУГИЕ ВОПРОСЫ 
ЦЕРКОВЬ 
КОСМИЧЕСКОГО НЕСОЗНАНИЯ 
(ДК «Хлебокомбинат», ул. Луначарского, 1/2, 
пятница, суббота с 9.00 до 12.00) 

Ага, знаю я эту церковь, она давно здесь. Дом культуры неподалеку от работы, каждый день, кроме выходных, по два раза мимо него курсирую.
Доносится звук удара. Скрежет, автобус наклоняется, мужчины рядом орут, сзади визжит контролерша. Я вцепляюсь в поручень, а машина кренится все сильнее. Пассажиры катятся по полу, я же повисаю на поручне. За окном проворачиваются, исчезая внизу, крыши домов, и потом остается только небо. Содрогается мироздание, небо подпрыгивает, дрожит, покачивается… нет, это я качаюсь на поручне. Подо мной пассажиры шевелятся в куче осколков и стонут.
Автобус перевернулся, лег на бок. Над головой открытое окно. Я подтягиваюсь, сначала одной, затем второй рукой хватаюсь за прорезиненные края. Болтаю ногами, морщусь от напряжения – и вылезаю наружу.
Внизу улица, прохожие глазеют со всех сторон. Виден багажник здоровенного джипа. Наверное, на мокром асфальте водитель не справился с управлением и звезданулся в автобус. По тротуару в нашу сторону бежит милиционер.
На заднице отползаю подальше от окна. Автобус выехал на газон, смял кусты, окружающие высокую ограду ДК «Хлебокомбинат». Помедлив, я спрыгиваю в эти кусты и тут только замечаю, что в суматохе потерял одну туфлю. Только этого не хватало! Встаю и хромая иду прочь, не обращая внимания на крики и гудки.

III

Произошло следующее: чтобы сквозь стук копыт лучше расслышать седобородого господина с палкой, я слегка повернул голову; рассказчик, ненадолго прервавшись, оглядел слушателей, желая удостовериться, что вполне завладел их вниманием, и раскрыл рот для продолжения своей истории; стрела с горящим наконечником пронеслась чуть выше моей щеки, то есть в непосредственной близости от глаза, и глубоко погрузилась в глотку седобородого.
Седобородый вскрикнул, а вернее сказать, издал нечто похожее на тот самый неестественный, исступленный скулеж, который перед этим тщился описать. Широко разинутый рот озарился огнем, старик вскочил, выпустив палку, и с такой силой подался назад, что лавка накренилась. Я очень плохо видел окружающее, так как в мой левый глаз будто ткнули тлеющей головней. Замычав от боли, я выпрямился, прижал к глазу ладонь. Двое других господ, чуть не полетевшие с лавки на дно тарабана, еще только приподнимались, не в силах поспеть за быстро сменяющими друг друга событиями, а седобородый, переступив через покосившуюся лавку и продолжая пятиться, сжал зубы. Его лицо исказилось, налилось кровью, глаза вылезли из орбит, щеки, сквозь кожу коих просвечивали темно-красные сполохи, избороздились морщинами крайнего напряжения – и в следующий миг он перекусил стрелу! Обломок с оперением упал, а седобородый отшатнулся к вознице, которому, надо полагать, стук копыт до сих пор мешал расслышать, что происходит позади него, и который, соответственно, все еще не знал, какая беда постигла седобородого. А тот налетел на возницу с такой силой, что просто-напросто сшиб его. От неожиданности взмахнув бичом и что есть мочи обрушив его на спину каурой лошадки, возница полетел вперед и тут же скрылся под тарабаном. Стремительности его исчезновения способствовало и то, что лошадка, получив столь сильный и нежданный удар, внезапно для всех и, вероятно, для самой себя, заржав, ринулась вперед с проворством, которое на первый взгляд отнюдь не соответствовало этому с виду покладистому и робкому животному.
Мы все полетели на дно повозки и столкнулись между лавками. Двое мужей, размахивая руками, нечленораздельно вопили, я же плохо видел и понимал, что происходит вокруг – левый глаз мой нестерпимо жгло. Однако я нашел в себе силы приподняться, упираясь правой рукой в лавку (левая моя ладонь была все еще прижата к глазу).
Взору предстал седобородый, навзничь лежащий там, где раньше сидел возница. Дородное тело покачивалось, а голова с широко разинутым ртом – из него торчал кончик перекушенного древка – подскакивала всякий раз, когда колеса тарабана попадали на очередной ухаб. Каурая лошадка неслась вперед, не разбирая дороги, которая здесь поворачивала к центру города – именно по этой причине мы мчались уже не по утоптанной земле, но по кочкам и неглубоким канавкам, из каковых, по большей части, состояло поросшее травой и редкими зарослями узкое пространство, отделявшее город Урбос от Веселого леса.
Вскоре вокруг замелькали деревья. Тарабан подскочил так, что я рухнул на своих спутников. Они как раз медленно, охая и кряхтя, поднимались, и я сбил их обратно на дно повозки. Я сумел подняться вновь, а господа продолжали барахтаться между лавками, и вот тут-то один из них, отвлекшись ненадолго от собственных увечий и связанных с ними переживаний, со страхом глядя на меня, воскликнул:
– Да у него глаз вытек!
Я смог более или менее надежно утвердиться на ногах и снова прижал ладонь к левому глазу, который продолжало жечь огнем. Под рукой было что-то липкое и теплое. Спутники, держась за лавки и друг за друга, пытались встать. Тарабан подскочил особенно сильно, накренился в одну сторону, затем в другую – и перевернулся на бок. Матерчатый полог его прижало к земле, деревянные дуги с треском переломились.
Спутники мои лежали, издавая стоны и невнятные проклятия. Ощутив запах дыма, я встал – и увидел, что в лавку вонзилась еще одна стрела, дерево вокруг того места, куда погрузился наконечник, почернело. Я переступил через сломанную крепежную дугу, кряхтя, выбрался наружу. Тела седобородого нигде не было видно – вернее всего, оно слетело на землю во время бешеной скачки. А вот каурая лошадка лежала, подергивая ногами, и дышала шумно, с присвистом. Ноздри ее раздувались. Склонившись над ней, я увидел, что из гривы торчит оперенье вонзившейся в шею стрелы. Лошадка покосилась на меня красным безумным глазом, моргнула и, сильно дернув задними ногами, испустила дух. Я выпрямился, распутывая шнур, что стягивал ворот моей куртки. Скинув ее с левого плеча, потянул за рукав белой льняной рубахи.
Пожилой господин мог ошибиться, а мог и оказаться прав; быть может, я уже лишился левого глаза, но, возможно, он все еще оставался при мне. Так или иначе, вокруг не наблюдалось ни одного зеркала, чтобы проверить. В голове моей царил страшный кавардак, и лишь две связные мысли посетили меня в ту минуту: первая – ежели дела обстоят именно так и я стал одноглазым, это может печальным образом сказаться на моей будущности в библиотеке, помешает занять должность старшего архивариуса; вторая – надо перевязать чем-то глаз, пока все не вытекло. Эта последняя мысль, несмотря на всю ее нелепость, показалась мне вдруг крайне важной. Оторвав часть рукава, я намотал его на голову в виде широкой повязки, покрывавшей левый глаз. Спутники мои еще только пытались выбраться из фургона, а я как раз, закончив с повязкой, затягивал шнур куртки на своей груди, когда позади нас на поляне появились люди.
К тому времени я успел осознать, что мы далеко отъехали от города – лишь случай помешал повозке напороться на дерево или какую-нибудь корягу; мы хоть и не достигли чащи Веселого леса, но значительно углубились в него.
Когда я завидел двоих, что вышли из леса приблизительно с той стороны, где по моим представлениям остался Урбос, первым моим порывом было устремиться навстречу, но разглядев незнакомцев внимательнее, я, наоборот, попятился.
Одетые одинаково, эти двое тем не менее являли собою полную противоположность друг другу. Один был толст, низок ростом, с круглым красным лицом и глазами навыкате, с редкой русой растительностью на голове и лице, короткими конечностями, пухленькими маленькими ладошками. Второй – высок, широк в кости, с крупными руками и ступнями, вытянутым смуглым лицом и длинными, до плеч, черными волосами. На темной, грубой лепки физиономии его выделялся кривой, свернутый набок чьим-то ловким ударом большой хрящеватый нос, а узкие глаза прятались в тени кустистых бровей. Облачены оба были в гетры и длинные, до колен, сшитые из кусков кожи черные куртки с меховыми воротниками, обуты в большие деревянные башмаки.
Жирный и Тощий, вот как я назвал бы этих двоих. Все детали их внешности, запечатлевшись в моем сознании, сразу же отошли на задний план, потому что внимание мое более привлекло оружие в руках незнакомцев. Тощий сжимал короткий лук, через левое плечо его был перекинут ремень прячущегося за спиной колчана; у Жирного был деревянный круглый щит с заклепками и большим умбоном в центре, обеими руками он сжимал молот – насаженный на толстое короткое древко, обмотанный кожаными полосками камень округлой формы.
Они быстро шли вперед, а я пятился. Незнакомцы остановились возле перевернутого тарабана, из которого доносились стоны и проклятия, издаваемые бывшими моими спутниками. Жирный сунулся внутрь. Я услышал такой звук, будто нерадивая хозяйка выронила из окна второго этажа большую тыкву и та разбилась о мостовую. Прозвучал короткий вопль ужаса. Прервался он после того, как тот же звук повторился вновь. Жирный вылез, озабоченно хмурясь, обменялся короткой фразой с Тощим. Тот, кивнув, махнул рукой в мою сторону. Оба они подняли головы, взглянув на меня, быстрым шагом стали приближаться, я же наконец вышел из оцепенения, в которое меня ввергли два этих страшных звука – а скорее, не сами звуки, но осознание того, что´ именно эти звуки, по всей видимости, сопровождали, – развернулся и побежал.
Низкорослые тисы мелькали вокруг, иглы сыпались на голову и за воротник, ветви хлестали по лицу. Слыша за спиной топот и бряцанье, звучавшие то громче, когда преследователи нагоняли меня, то тише, когда они немного отставали, я несся не разбирая дороги. Мысли мои смешались, разум был охвачен даже не ужасом – растерянностью, оторопью, произрастающей из полного непонимания сути происходящего со мной, неспособности постигнуть его смысл. Последовательность и взаимосвязь событий смешались, перепутались; я бежал, целиком охваченный одной лишь мыслью: не дать страшной паре нагнать меня, не позволить жуткому звуку, донесшемуся из фургона, прозвучать в третий раз.

Не знаю, сколько времени минуло с тех пор, когда Жирный и Тощий впервые предстали перед моим взором, но наконец шум их продвижения следом за мной стих, и я, пробежав из последних сил еще немного, остановился. С трудом отдышавшись, вновь потопал вперед, однако теперь гораздо медленнее – силы мои были еще не на исходе, но значительно поубавились.
Из-за того что один глаз скрывала повязка, видеть я стал хуже. Окружающий мир целиком не потерял объема, но стал как бы менее глубоким, уплощился, так что ориентироваться в расположении предметов было теперь тяжелее. Я иногда цеплялся плечом за ствол дерева, иногда не вовремя наклонял голову и получал веткой в лоб, то есть двигался куда менее уверенно и ловко, чем когда глядел на мир двумя глазами. Веселый лес был охвачен тишиной, не слышалось даже пения птиц. Ветви смыкались над головой, пряча небо от взора. В такую лесную даль мне не приходилось забираться ни разу в жизни.
Пугающая мысль о том, что глаза я лишился, возможно, навсегда, конечно же посетила меня, но тут же отошла куда-то на задворки сознания и не причиняла особых мучений, довольно быстро сменившись почти бессмысленными размышлениями вроде «Бог дал – Бог взял» и «Как пришло, так и ушло». Нечто иное занимало мое внимание. Я страшился, что в таком одноглазом состоянии меня выгонят прочь из библиотеки, не позволят вернуться даже на должность младшего переписчика. Впрочем, мысли о библиотеке так же вскоре отошли на второй план и потеряли важность, потому что более насущные тревоги овладели рассудком. Кто эти двое, Жирный и Тощий, почему они напали на тарабан, а после преследовали меня? Неужели погоня связана с…
Я не успел хорошенько поразмыслить над этим, услыхав шум, источник, а вернее, источники коего были трудноопределимы. Какое-то чудно´е подобие музыки с несколько сбитым, неровным ритмом зазвучало позади. Я почти явственно различил грохот барабанов, да вот только гремели они так, как если бы сделаны были из железа. Барабанам вторили волынки и еще какие-то неведомые мне инструменты, музыка их сливалась со звуками леса, так что трудно было отличить одно от другого. Лесной сумрак сгустился, и мне почудилось, что в один миг наступил вечер, хотя конечно же этого не могло быть. Не прекращая бежать, я огляделся и внезапно понял, что не способен уразуметь, утро сейчас, день, вечер или ночь, равно как и не могу припомнить, сколько времени уже провел в лесу. Меня охватило тоскливое чувство безвременья, будто свет и тьма перемешались, нарушив непрерывный ход часов.
Музыка звучала все громче. Из странной она становилась страшной, грохот барабанов и вой волынок смешивались с шелестом и треском веток позади меня. Теперь звуки издавало уже куда больше ног, рук и тел, чем мне почудилось вначале. Я бежал, охваченный мертвенным ужасом, главной причиной коего была даже не сама погоня, но приглушенное фырканье, похрюкивание, что сопровождали ее. Случается, что человек, объятый неким чрезвычайно сильным чувством, исторгнет из своей глотки звук, выходящий за рамки тех возможностей, что Господь даровал людскому племени. В таком случае мы используем выражение «закричал нечеловеческим голосом» – но здесь, однако, было нечто иное. Хрюканье, которое нам привычно слышать от свиней либо лесных кабанов, звучало не так, как звучит то, что издают эти животные. Речь зачастую не способна выразить тонкости наших мыслей и чувств, и особенность этих звуков – а они доносились все громче – я мог бы определить лишь таким не совсем внятным образом: они издавались «не кабаньими голосами», «не по-свински». В них присутствовал трудноуловимый элемент противоестественности, как если бы ворон вдруг взмемекнул козой или дворовой пес каркнул. Этот пугающий отголосок противной природе ненатуральности подгонял меня, будто ударами бича меж лопаток: я бежал и бежал, широко разевая рот, со всхлипом впуская в себя воздух и с хрипом выдыхая его.
Медленно, но неуклонно погоня приближалась. Лес изменился: стволы деревьев стали толще, да и росли они теперь чаще. Я уже не бежал, но продирался меж ветвей – бежать стало невозможно. Несмотря на осеннюю прохладу, я взмок от пота. Приходилось перескакивать и перебираться через уродливые корни, что выпячивались из земли будто заросшие травой горбы, по которым стелятся толстые коричневые змеи. Совсем рядом прозвучало хрюканье, до того безумное и как бы дурное, дикое, что волосы на моей голове поднялись стоймя. Рассеянный дневной свет с трудом проникал сквозь переплетшиеся сучья. Мелькнула приземистая тень, затрещали, застонали ветви – тварь ломилась сквозь них прямиком ко мне, а позади виднелись фигуры других преследователей. Издав пронзительное хрюканье, она прыгнула, сокрушая тонкие стволы молодых деревцов, и я смутно различил в густо-зеленом лесном сумраке ее страшные очертания. Дикая охота настигла меня. В продирающихся сквозь заросли тушах мне мерещились предвестники смерти – злобные лесные вепри, красные кончики их ушей, изогнутые клыки в разинутых пастях. Они были здесь, вокруг, они готовились разорвать меня и забрать мою душу!
Ноги заплелись, я кубарем полетел по склону холма, заросшего кустарником и деревьями; их кроны на миг расступились, открыв взгляду обширную поляну, скорее даже луг посреди чащи. От дальней стороны отходила лесная дорога, а на середине возвышалось каменное строение вроде сложенного из крупных глыб конуса, очень широкое у основания, где темнел проем, а вверху увенчанное тонким шпилем. Вокруг тянулась невысокая ограда, слева бежал ручей, между ним и оградой кто-то стоял. Все это предстало передо мной и тут же, скрытое ветвями, исчезло, будто помещение за дверью, которую кто-то распахнул – и сразу захлопнул с громким стуком.
Этот стук сопровождал удар моего лба о лежащий на земле валун. Все вокруг вспыхнуло, будто молния впилась в крышу дома, занялось неровным огнем, обуглилось и почернело. Темнота продлилась мгновение, растянувшееся на вечность, и закончилась пониманием того, что я стою на четвереньках в узкой глубокой низине между холмами. Дно ее заросло кустарником столь густо, и был он столь высок, что я ощутил себя маленьким испуганным фейри, попавшим в чужой диковинный лес. Я пополз, стараясь двигаться быстро и бесшумно – и полз очень, очень долго. Не стало ни фырканья, ни хрюканья, ни треска ветвей. Через отрезок времени, продолжительность коего невозможно было определить, я встал и побрел дальше, медленно, волоча заплетающиеся ноги. В голове моей до сих пор перекатывались, вспухали и лопались пузыри звуков, что сопровождали охоту, но раздавались они все тише и тише. Охватившее разум помутнение стало причиной того, что я плелся, не смысля куда, сквозь застывший лесной сумрак, погружаясь все глубже и глубже в стылую тишь Веселого леса, и шел так, пока не понял, что со всех сторон меня окружает болото.

* * *

Мокро, свежо, сизая пелена облаков. Редкие капли дождя падают на голову, стекают по лбу и щекам. Вытираю лицо, запахнув куртку, ускоряю шаг. Проверяю – коробок лежит в кармане. Может, выбросить его к чертовой матери? Отпечатки дождь смоет… а пятьдесят баксов-то жалко!
Я почти бегу по тропинке, что тянется между кустами и двухметровой кованой оградой бывшего Дома культуры – его приземистое, уродливое здание виднеется слева.
А справа сквозь ветви деревьев и гнезда грачей проглядывает стена панельной девятиэтажки, где я живу последние несколько лет. Вот ведь блядство – до моей квартиры совсем недалеко, но мне туда сейчас никак нельзя! Вдруг там стерегут эти, которые Вовика из окна выбросили? А в квартире шмотки, магнитофон, телевизор и куча книг…
Быстро двигаясь вдоль ограды, проверяю задние карманы джинсов. Сколько у меня денег сейчас? В левом лежат свернутые в трубочку банкноты. Достаю, пересчитываю. Сто тридцать зеленых и почти пятьсот наших, желтых. Ладно, нормально. Хотя маловато.
Нет, но как оно все внезапно получилось… Вовчик-то кому не угодил? Несчастный алкаш, за что его из окна выпихивать? Или он сам? Да нет, уверен: выбросили. Интуиция, мать ее… Что-то не могу логики происходящего постичь. Это ведь тоже они?.. Джип случайно врезался или нет? Почему-то не оставляет уверенность: они меня ищут. Расправились с Вовиком, а теперь и со мной хотят… И потом еще этот автобус перевернувшийся… Вообще, такое странное ощущение – порвалась дней связующая нить, в этом роде. Как-то все чудно´, нелепо. Может, я уже попробовал эту Вовчикову гадость? Я помню, как перед лифтом достал коробок, открыл и заглянул внутрь. Но не помню, чтобы доставал наркотик! Не было этого, я его тогда сунул обратно в карман и стал спускаться, потому что лифт не ехал. Или все-таки попробовал в тот момент, да и забыл? Так, сейчас надо заныкаться, отсидеться где-нибудь. И это… замаскироваться. Внешность вроде как сменить. Что тут у нас рядом? Ага, рядом у нас вокзал.
На самом деле это даже не вокзал, а просто большая станция «Город-Пассажирский», со всем, что положено в таких местах: кассами, киосками, гражданами встречающими-провожающими, какими-то цистернами на запасных путях, отцепленными вагонами и семафорами…
Спешу вдоль высокой сетчатой ограды туда, где виднеются несколько просторных палаток. Вскоре выясняется, что я не ошибся – это небольшой базарчик секонд-хенда. По дороге скидываю вторую туфлю и решаю, что надо было это сделать еще раньше: теперь передвигаться стало легче, хотя и неприятнее. Хорошо чувствуя сквозь мокрые носки каждый камешек и ямку в земле, подхожу к крайней палатке. Вдоль вешалок с ношеными куртками и рубашками ходят малоимущие подростки, а возле большого деревянного короба со свитерами и кофточками толпятся озабоченные тетеньки. Дальше высится стеллаж с обувью, стойка с костюмами, рядом маячат две продавщицы и мужчина знойной восточной наружности. Несколько пацанов у стойки с куртками начинают удивленно оглядываться, и я быстро вхожу в палатку.
Ее хозяин показывает на меня, гортанным голосом что-то негромко говорит одной из продавщиц, молодой неопрятной толстухе. Когда она подходит, я уже стою возле обувного стеллажа, приглядываясь к кроссовкам.
– Вас что интересует? – неприветливо спрашивает продавщица.
Пожав плечами, беру кроссовку, которая по сравнению с другими выглядит более-менее прилично, спрашиваю:
– Сорок второй размер вроде?
– Ага, – бурчит толстуха. – Будете брать?
– Да, тащи вторую.
Услышав обращение «ты», она становится еще более неприветливой и отходит к большому серому мешку, лежащему в углу палатки. Я обуваю кроссовку, топаю ногой. Нормально, разношенная, нигде не жмет, но и не болтается на ступне. Толстуха все еще ищет пару. Чтоб не терять время, подхожу к стойке с куртками. В основном здесь висит всякая ерунда, но на глаза сразу же попадается с виду вполне нормальная ветровка. Надеваю – почти впору, только рукава длинноваты.
– Вы и куртку будете покупать? – Это толстуха вернулась.
– Буду, буду. Давай. – Беру у нее кроссовку и обуваю. – А где у вас кепки?
– Это вместе будет сто пять, – говорит она.
Выуживаю из кармана деньги, показываю ей:
– Хорошо. Шапки где?
– Вона… – Тычет пальцем в другой конец палатки. Там стоит зеркало и второй деревянный короб, наполненный чем-то разноцветным. Рядом с ним маячит смуглолицый хозяин, подозрительно рассматривает меня темными глазами.
Подхожу туда, запускаю руку в кучу кепок, тюбетеек, косынок каких-то диких расцветок и ворошу всю эту гадость.

IV

Вероятно, когда-то это была цепь мелких лесных озер, которые постепенно заросли. Сплавина, толстый слой переплетшихся корневищ и гибких стволов, уже давно тянулась под моими ногами, но в душевном помутнении я не замечал этого и продолжал брести, сам не ведая куда. Однако изменения в окружающем проявлялись все более зримо, так что вскоре я начал смутно осознавать их, а тут еще и сплавина качнулась под ногами; в углублениях, продавленных моими ступнями, показалась вода, после они прорвались, и я погрузился до пояса. Кое-как выбрался, плашмя лег на зыбкой поверхности и огляделся.
Болото тянулось во все стороны, деревья исчезли из виду. Перебирая руками и ногами, я поворотился влево, вправо, затем еще раз, и наконец окончательно уяснил, что потерял всякое понятие о направлении. Туман, густой, как добрая похлебка, насыщал воздух. Казалось, что он просачивается из темных вод под сплавиной, поднимается от прорех в ней тонкими парными струйками, что после соединяются в одно большое теплое облако, висящее низко над топью. Слышались приглушенные звуки, издаваемые болотными тварями неведомой мне породы: тихое цыканье, будто кто-то резкими толчками извергает слюну сквозь прореху между зубов; уханье, напоминающее совиное; почти неслышный, легкий плеск, как от весел лодки, что плывет где-то в отдалении.
Туман окружал меня снаружи, но в голове моей он медленно рассеивался. Причины и следствия происходящего казались уже более явными, чем когда я бежал по Веселому лесу. Поскольку разглядеть ничего определенного было решительно невозможно, я пополз, сам не зная куда. Болото не могло тянуться бесконечно, и я пришел к выводу, что если буду двигаться достаточно долго в одном направлении, то рано или поздно неминуемо достигну его границы.
В голове уже возникла мысль о том, что за люди были моими преследователями. Ну конечно алхимики, кто же еще? Они выбросили из окна Венчислава, а после вознамерились убить и меня, ведь я был последним, кто беседовал с покойным. Возможно ли, чтобы причиною являлась деревянная коробочка с истиной, переданная мне Венчиславом перед смертью? Довольно долго я обдумывал это и все никак не мог прийти к определенному мнению. Что такого необычного в той коробочке? Ну veritas, ну так что же? Субстанция, конечно, дорогая, но не такая уж и редкостная. Многие люди приобретали ее у алхимиков, и с чего вдруг покупка истины именно сейчас и именно мною привела к столь пугающим событиям?
А в том, что со мной происходит нечто невероятное, я был совершенно убежден. Подумать только, еще вчера вечером я лег спать в своем доме, в своей постели, еще сегодня утром проснулся там же – и ничто не предвещало необычного! Если не считать визита к Венчиславу, я должен был провести этот день так же, как провел уже множество дней, то есть в библиотеке, изучая гримуары, нумеруя свитки, беседуя со старшим архивариусом… И вот минуло не так уж и много времени – кстати, сколько его минуло, определить теперь было невозможно, – и я ползу по болоту в чаще Веселого леса. Сначала меня желали проткнуть горящей стрелой, затем размозжить мне голову каменным молотом, а после охотились на меня с дикими кабанами.
Я полз и полз сквозь туман, весь в грязи и болотной слизи, вминая пальцами мох, подтягивая тело вперед и каждое мгновение страшась, что ненадежная сплавина разойдется подо мной. Иногда дорогу преграждали невысокие заросли брусники, которые я преодолевал с большим трудом, не имея возможности просто встать и перешагнуть через них. Затем началась область синеватой осклизлой травы, от которой шел столь густой кисло-пряный дух, что голова моя закружилась, а из глаз полились слезы. Обычные человеческие тревоги – удивление, страх – оставили меня, взамен вновь навалилось тоскливое, мертвенное чувство безвременья, навечно застывшие сумерки, где нет никого живого, кроме меня и тех существ, что охотятся за мной. Все потемнело, небо отступило куда-то ввысь и пропало навсегда, туман укрыл собою округу. Возможно ли, что весь мир вокруг Урбоса состоит из леса и этого болота? Что, в сущности, знал я в своей жизни, кроме улиц и домов родного города? Я лишь слышал, будто он – часть большого государства, которое в свой черед лишь часть огромного мира, но я не видел и не ведал ничего, неопровержимо свидетельствовавшего о том, что за границей города есть другие поселения. Да, в Урбосе иногда появлялись путники из дальних мест, да, один посланник Святой Церкви нашей сменял другого, но теперь мне казалось, что всех их порождали Веселый лес и болото, что они вырастали из трясины и приходили в город, где только притворялись, будто являются обычными людьми со всеми свойственными нам страстями и пороками, а на самом деле изнутри их наполняли лишь болотная тина да грязь, у них не было чувств; отбыв в городе положенный срок, сыграв свою роль ради целей, постичь которые я, простой обыватель, не в силах, они возвращались – но не в иные города, ведь их не было, а сюда же, безмолвно растворялись в лесном сумраке, исчезали в болотной дымке. И Святая Церковь наша! С чего я взял, что она существует, что борьба формаций, Великий Магистр, дева Марта, монастыри и храмы – все это не вымысел? Но тогда и Господь Бог – лишь вымысел, странное марево, фата-моргана, порожденная моим рассудком? Возможно, не Он выдумал меня, но я – Его; Его тоже нет, нет и не было никогда, нет вообще ничего, даже Урбоса и библиотеки, даже Веселого леса – лишь замкнутое в круг бесконечное болото, зыбко покачивающаяся топь моего рассудка, по которой я ползу уже века и буду ползти еще бесчисленные эпохи.

– Что же, кхе-кхе… он такой грязный, а?
– Изгваздался, ваш’милость.
– Долго полз, а?
– Надо полагать, долгонько, ваш’милость.
– Кхе-кхе… и что за тряпица на лице? Проверьте, Паллад.
– Ух, ваш’милость! С глазом-то у него плохонько. Совсем, будем говорить, не видит глаз-то.
– Да? Кхе-кхе… Паллад, а он жив ли вообще? Может, вы зря… ну-ка, ну-ка, вижу… жив.
– Точно, жив, ваш’милость. Дернулся.
– Эй, милейший!
Меня толкнули, и сознание окончательно вернулось ко мне. Я заморгал, потому что стало светлее – туман сгинул, уступив место хмурому осеннему дню. На фоне серого неба виднелись две головы. Я лежал в траве лицом вверх. Тяжелый, спертый воздух болот развеялся, дышать стало легче, дул прохладный ветерок; слышались ржание лошадей, скрип, голоса. Упираясь в землю локтями, я приподнялся.
Один из стоящих рядом оказался мужчиной немного старше меня. Низкорослый, широкий в плечах и с такой короткой толстой шеей, что казалось, будто голова его растет прямо из тулова. Кряжистый – вот какое слово всплыло в моем сознании при первом же взгляде на него. Он был облачен в доспех, но без шлема, а в руках сжимал копье.
Второй выглядел куда старше из-за густой белой бороды и глубоких морщин, что залегли под маленькими темными глазками и на высоком его лбу. Смешная круглая шапочка венчала голову, просторные и богатые одежды развевались на ветру.
– Пришел в себя, ваш’милость, – сказал человек с копьем, которого второй поименовал Палладом. – Так, может, сразу же его и пырнуть? – Он вопросительно приподнял копье. – В животинку, будем говорить, ткнуть, он и окочурится. Я его назад в болото стащу, там небось мертвяков хватает, одним более, одним менее…
Я хоть и пришел в сознание, но еще не слишком-то хорошо понимал, что творится вокруг. С этого места видны были походные тарабаны, лошади и вооруженные люди. Слегка поворотившись, я разглядел, что позади ровный луг сменяется бурыми островками, меж которыми темнеет вода – болото было неподалеку.
Пожилой господин все еще присматривался ко мне; уразумев, что он пребывает в нерешительности, Паллад занес копье.
– Так пырну – и ладненько? – спросил он.
Я сжался, в испуге прикрывая живот руками, закашлялся и прошептал:
– Вы алхимики?
Господин поднял руку, останавливая ретивого Паллада:
– Погоди! Что он сказал? Кхе-кхе… алхимики?
– Вроде того, ваш’милость.
– Почему вы упомянули их? – обратился ко мне господин.
Я не смог ответить, меня одолел кашель – и не кашель даже, а будто ножом прорезающий глотку припадок харканья, почти что рвоты. Согнувшись в три погибели, я дергался и хрипел, извергая болотный туман, а он незримыми комками прозрачной слизи вылетал изо рта и растворялся в хладном воздухе.
– Он сказал – алхимики! – провозгласил господин. – Что представляется мне весьма занятным совпадением, кхе-кхе… Паллад, не будем пока убивать этого незнакомца. Ведите его за мной.
Развернувшись, господин степенно зашагал прочь, а Паллад ухватил меня за плечи и могучим рывком заставил подняться на ноги.
– Идем-идем… – приговаривал он, волоча меня через лагерь. – Побеседуешь с его милостью Браманти, может, не станем тебя жизни лишать.

* * *

И опять земляная тропинка между кустами и двухметровой кованой оградой Дома культуры. От вокзала я пошел через пустырь – снова сюда занесло! Заколдованное место какое-то. Хотя подозреваю, это просто потому, что я понятия не имею, что теперь делать и куда идти. Паранойя! Никто меня не преследует, никто под дверью квартиры не дожидается, никому я не нужен. И Вовик наверняка сам из окна выпал. А я как дурак последний по вокзалам прячусь и шмотки меняю, чтоб не узнали. Глупости это всё! Разыгралось воображение… Надо или на работу топать, или домой возвращаться, а начальнику позвонить, сказать, что прихворнул. Тем более знобит что-то, и вправду хреново себя чувствую. Кстати, я здесь Вовика пару раз видел вечером, когда с работы возвращался. И не одного, а с какими-то хмырями, наверное, с наркодилерами, или как они там называются.
За оградой возле здания ДК толпятся люди. Останавливаюсь, вытягиваю перед собой руку с растопыренными пальцами – они уже не дрожат. Что-то не так. Может, я все же попробовал эту Вовикову гадость? Нет, я ведь помню, как перед лифтом достал коробок, открыл и заглянул внутрь – но наркотик не употреблял! Не было этого, я даже забыл уже, как выглядело то, что лежало в коробке´. Интересно, как такое можно забыть? Надо проверить…
Иду дальше, сую руку в карман. Нащупываю коробок. Под дождем тихо шелестят кусты, за оградой люди входят в ДК. Шелест превращается в громкий хруст. Оборачиваюсь.
Грязный передок машины выдвигается из кустов. Успеваю заметить два лица за лобовым стеклом, сначала с перепугу прижимаюсь спиной к ограде, а после дергаюсь влево. Ноги скользят по влажной земле, разъезжаются. В последний момент, уже чувствуя нарастающее давление, я все же отпрыгиваю и выдираюсь из узкого – а через мгновение вовсе исчезнувшего – пространства между машиной и оградой.
Со скрежетом передок бежевых «Жигулей» вминается в ограду. Падаю. Распахиваются боковые двери. Толстяк, что-то орущий в мобильный телефон, выскакивает наружу, с другой стороны возникает водитель. Я поднимаюсь и пячусь. Водитель перелезает через смятый капот, вдвоем они идут ко мне. Похожи друг на друга, хотя один толще, второй тоньше, но оба – мужчины среднего возраста в одинаковых костюмах василькового цвета. Толстый что-то говорит в трубку. Разворачиваюсь и бегу вдоль ограды, а сзади доносится топот, крик:
– Влево, влево давайте!
Бегу, цепляясь полами куртки за кусты. Двор вокруг ДК квадратный, до угла ограды недалеко, а дальше – тротуар, улица, пешеходы, машины… Впереди появляются четверо; двое бегут мне навстречу, двое наискось, ломая кусты. И парочка из машины приближается. Хватаюсь за скользкие, холодные прутья, просовываю между ними ступню. Расстояние такое, что она влезает до половины и застревает. Уже совсем близко громкое дыхание, треск ветвей. Я наконец дотягиваюсь до верхнего горизонтального прута. Хватают снизу – исступленно дергаю ногой и переваливаюсь через ограду, оставив кроссовку в руках толстяка. Куртка с треском рвется, зацепившись за что-то, падаю – хорошо, там земля, не асфальт, – вскакиваю, бегу, прихрамывая… и звук выстрела слышу уже после того, как кончик раскаленной спицы пронзает мне бок.

Задний двор Церкви Космического Несознания: асфальтовая площадка между подъездной дорогой, ограждением и стеной ДК. Здесь рампа, у которой приткнулся фургон. Дверца распахнута, шофер сидит на подножке, а позади грузчики вытаскивают из фургона какие-то свертки, заносят в двери склада над рампой.
Дождь прекратился, но асфальт темный, мокрый. Я иду, ступая в лужи то подошвой кроссовки, то ступней в носке, припадая на левую ногу, обеими руками держась за бок. Там влажно и тепло, хотя крови не очень много – под курткой толстый свитер. Слабости пока нет, но больно: при каждом шаге в боку словно длинный шуруп проворачивается. Обернувшись, вижу, как четверо в васильковых костюмах спрыгивают с ограды. Они еще далеко, но я ускоряю шаг, даже пытаюсь бежать – но нет, слишком больно.
Теперь отчетливо вижу васильковые комбинезоны на грузчиках. Шофер выпрямляется на подножке, глядя то на меня, то на тех, кто бежит сзади. Он машет рукой, грузчики спрыгивают с рампы; втроем они быстро идут мне навстречу.
Но я уже заприметил ржавый прямоугольник двери между собой и фургоном. Спустившись по короткой бетонной лесенке, открываю створку. Грузчики и шофер, четверо в костюмах – все бегут ко мне. Вваливаюсь внутрь, закрываю дверь. Небольшое помещение с низким потолком завалено рухлядью. Ведра, куски шлангов, мотки проволоки, лопаты со сломанными черенками, обезноженная мебель. Кучка собачьего дерьма в углу. Изнутри на двери свороченный набок засов, уже ни на что не годный. Тут нет другого выхода, зато есть шкаф. Обхожу его, упираюсь плечом, пробую подтолкнуть к двери. Через щель видны фигуры, они всё ближе, а шкаф не двигается. Я напрягаюсь, жму еще… нет, никак. Неразборчивые голоса совсем рядом. Дверь толкают, она приоткрывается, в щель просовываются пальцы. Я, сжав зубы так, что за ушами трещит, налегаю сильнее.
Шкаф переворачивается, со скрипом и хрустом падает вперед. Верхней частью он бьет по двери, вминает ее в проем. А дверь эта – наваренный на прямоугольный каркас лист ржавого металла. Он погнут, но не настолько, чтобы после удара не закрыть проем почти полностью, оставив лишь узкую щель вверху.
И я вижу три пальца, прилипшие к стенке. С размозженными, перебитыми дверью суставами, от которых осталась белесая кашица. Она и удерживает пальцы на бетоне. Самое страшное, что они не такие, какие могут быть на руке человека, – это пальцы с ноги, мизинец и еще два, синеватые, длинные.
Да, я вижу их, но я не слышу вскрика, воплей, проклятий, ругани! Снаружи поначалу тихо, а после доносятся приглушенные голоса. В дверь ударяют, но шкаф прижал ее крепко и пока держит.
Когда он упал, открылся узкий проход – квадратное отверстие в стене, которое начинается у моих колен, а заканчивается на высоте плеч. В дверь бьют опять, шкаф рывком отъезжает, и я ныряю в темноту.

V

Походный шатер оказался просторен и полутемен. Большой колченогий стол в его центре был завален картами и оружием, рядом стояли два наскоро сколоченных табурета, накрытые меховыми шкурами сундуки. Паллад усадил меня на табурет и встал по левую руку с копьем на изготовку. Седобородый господин по имени Браманти уселся на сундук возле стола.
– Повествуйте, – велел он.
Не поворачивая головы, но зная, что зазубренный наконечник Палладова копья смотрит мне в правую скулу, я принялся рассказывать – начал с того, что служил в библиотеке Урбоса («А, славная библиотека, знатная!» – воскликнул господин Браманти), описал, как сегодня утром зашел к своему приятелю Венчиславу, жившему в Старой башне, а когда покинул его обиталище, Венчислав выпал из окна… Тут Браманти вновь перебил меня: «Что за странности такие! А ну-ка, расскажите поподробнее, какая это Старая башня?» Я пояснил, что так горожане называют брошенное здание на окраине Урбоса, где обитают несколько отщепенцев, и тогда господин перебил меня в третий раз:
– Невзирая на то что платье ваше грязно и порвано в различных местах, заметно, что человек вы обеспеченный, так для чего же знаетесь с этаким оборванцем? Или вернее будет спросить – для чего приятель ваш обитал в столь захудалом месте?
Тут я вынужден был признаться, что Венчиславом уже давно владела страсть к смеси млечного сока и жучиного масла, и тогда присевший на корточки Паллад что-то крякнул, а господин Браманти сказал:
– А вы и сами не склонны ли к употреблению оного? Я честно ответил, что раньше был склонен и предавался этой страсти совместно с Венчиславом, но давно уже смог избавиться от пагубной привычки, он же – нет, и вот потому-то теперь я если не богат, то, во всяком случае, не испытываю нужды, а приятель мой… приятель мой выпал из окна.
– Ну хорошо, хорошо! – воскликнул господин. – Дальше что? Какую связь это все имеет с Веселым лесом, болотом, из коего мы вас вытащили, и алхимиками, коих вы упомянули?
Я поведал про шаги, услышанные мною на лестнице Старой башни, про тарабан, горящую стрелу, галоп, в который пустилась каурая лошадка, катастрофу и, наконец, про Жирного с Тощим…
– Постойте! – сказал на это господин Браманти, глянув в сторону слуги. – Кхе, кхе… это они, а?
– Будем говорить, они, – кивнул Паллад.
– Ага… – несколько растерянно ответствовал господин и вновь поворотился ко мне. – Не совсем однако же ясно, почему алхимики с таким упорством преследовали вас. Что им от вас было нужно? Как-то, надо понимать, это связано с вашим приятелем и его безвременной кончиной – но как? Скажите-ка мне, милейший, а не приторговывал ли ненароком ваш покойный приятель истиной?
На этот заданный прямо вопрос я осторожно ответил, что, насколько слышал, как раз и приторговывал, хотя сам я ни разу в жизни истину не видел и никогда оную не пользовал. И, ответив так, вспомнил о двух коробочках, что достал Венчислав из халата. Так, может, он, выпив млечного сока, спутал и отдал мне не ту, которую намеревался? К примеру, нечто, попавшее к Венчиславу от алхимиков по ошибке, что они теперь желали вернуть?
Что бы там ни было, я завершил свой рассказ, так и не поведав господину Браманти о приобретенной у Венчислава veritas, после чего жалостливым голосом попросил воды.
– Дай ему напиться, – велел господин. Сложив руки за спиной, он принялся мерить шатер шагами.
Паллад, глянув на меня внимательно и настороженно, но без неприязни, не выпуская копья, достал из сундука тыквенную флягу. Пока я утолял жажду, господин Браманти ходил по шатру, бормоча:
– В высшей степени необычная история. Странно и дико, Паллад, дико и странно. Стоило бы убить этого человека…
Тут слуга, с готовностью подняв копье, шагнул ко мне, а я поперхнулся так, что вода пошла носом.
– …но все последние события еще более ужасны и нелепы, и я… потому я… – Господин Браманти замер, приложив указательный палец правой руки к высокому морщинистому челу, надолго задумался, а после, резко качнув головой, так что кончик пальца соскользнул и уперся в висок, завершил свою речь: – И я, сам не знаю с чего, склонен верить словам этого молодого горожанина. Ну, быть может, не верить… но не испытывать к ним чрезмерного недоверия.
Когда господин закончил мысль подобным образом, Паллад улыбнулся мне, кивнул и опустил оружие.
– Так вот, знайте… – молвил Браманти, усаживаясь на покрытый белым мехом сундук. – Знайте, что с недавних пор живущие в столице и окрестных землях алхимики начали стремительно богатеть. В столице они купили несколько процветающих доходных домов, да и вообще, та истина, которую они продают теперь, – это вовсе не та истина, которой они торговали доныне. Она куда более… так сказать, ядреная, а стоит дороже. Магистр фармации, что сейчас властвует в Святой Церкви нашей, полностью зависит от veritas. Я говорю это вам, не страшась, что вы распространите сведения дальше, потому что теперь мы вас уже не отпустим. Как-то вы в этом всем замешаны, только я пока не могу уразуметь как. Что с вами будет дальше – поглядим, а пока слушайте. Итак, Магистр зависит от истины в той же мере, в какой обычный человек зависит от еды и питья, он даже издал буллу, в коей объявил алхимиков друзьями Святой Церкви нашей! Это ли не богохульство? Но важнее иное – дева Марта пропала! И я знаю, что похитили ее алхимики!
– Алхимики похитили святую Марту? – Изумлению моему не было предела, я чуть было не выпустил флягу, которую все еще сжимал в руках. – Но ваша милость… Но ведь Марта жила при Магистре, под охраной лучших адвокатов Бога, насколько я слышал, а мне про это рассказывал архивариус библиотеки, где я служу. Как же… как же они… и где теперь дева?
– Да, похитили, убив адвокатов из охраны. По имеющимся сведениям, после того алхимики уже четырежды доставляли Магистру истину, и теперь это некая иная истина, потому что всякий раз после употребления оной Магистру становится все хуже. И я предполагаю… нет, я даже уверен в том, что они прячут деву в своей лесной Alma mater. Потому-то мы и пришли сюда с отрядом, чтобы захватить…
Господин Браманти не договорил – снаружи донеслось сначала громкое ржание лошади, а после крики. Я привстал на табурете, Браманти с удивленным выражением лица поворотился к Палладу; тот сунулся наружу, отпрянул, развернулся к хозяину и выкрикнул:
– Алхимики! Опередили – сами напали на нас!

Откуда дева Марта родом, кто были ее родители и где родня Марты теперь – все это так и осталось неведомым. Дева появилась после войны формаций, когда большие области государства оказались разорены, а на юге из-за обилия разлагающихся трупов началась чума. Поползли слухи, что появилась блаженная – бродит по дорогам, останавливается в объятых болезнью городах и монастырях, исцеляет людей. Однако же Церковь Святая наша не желает делиться правом на чудеса, дарованным ей самим Господом, – и вскоре отряд доблестных advocati Dei схватил Марту и доставил в столицу. Собрался совет кардиналов и постановил: Марта – ведьма, а раз так, подлежит сожжению. Дева говорила крайне мало и редко, все больше молчала, мягко улыбаясь, но тут произнесла тихим голосом: «Сжечь меня не сможете».
Как и всегда в подобных случаях – а случаев этих в последнее время стараниями мудрых кардиналов становилось все больше и больше, – на одной из городских площадей, той самой, которую украшал широкий круг почерневшей земли с железным столбом в центре, разложили хворост. К столбу привязали Марту. Аdvocati Dei сдерживали толпу, где одни рыдали, а другие радовались – ведь многие приветствовали решение Церкви, сочтя его мудрым и справедливым, но другие помнили еще, как лечила Марта чумных, всего лишь ласково улыбаясь им, и как поднимала на ноги калек, возлагая ладони на раздробленные коленные суставы, расщепленные голени и вывернутые набекрень ступни.
И вот, только успели доблестные адвокаты Бога привязать деву к крюкам на железном столбе, подул безумный ветер и чуть не в мгновение ока пригнал темную тучу. Адвокаты подожгли хворост – но пошел дождь, и не дождь даже, а ужасающий ливень, огонь погас, а после из небес в столб ударила молния, и он сломался у основания. Дева Марта, окутавшаяся огнями, упала бездыханная, и все решили, что она умерла, но вскоре выяснилось, что каким-то чудом Марта осталась жива, лишь изорванное платье ее почернело.
Началось волнение, в толпе заголосили, что молнию направил Господь и что Он не хочет смерти девы. Тело адвокаты спешно унесли в здание Церкви; кардиналы принялись совещаться, как надлежит поступить дальше.
Когда дева пришла в себя, ее стали допрашивать, но без пристрастия, потому что уже тогда сомнения закрались в души судий. «Откуда знала, что будет? – спросили. – Разве не дьявольская сила поведала тебе о ливне?»
Марта отвечала, что провидит будущее, о коем речет тот, кто по временам является ей в виде облака чудесного света. В струящихся лучах и различает она облик грядущего. А что дождь пошел – так и быть иначе не могло, ведь коль скоро она, Марта, сказала, что будет дождь, значит, без него уже не обошлось бы, и сие есть не следствие ее самодовольства, веры в непогрешимость свою, но закон непреложный причин и следствий.
Совет хотел приказать адвокатам тайно удавить безумную в церковных подвалах, а тело, изуродовав предварительно Мартино лицо, дабы оно не было узнано никем, выбросить на городскую помойку – но тут, нежданно для всех, за деву вступился Великий Магистр. Он сказал, что желает исследовать сей дивный феномен, желает разобраться, кто на самом деле владеет Мартой: Господь либо дьявол. В церковном совете тогда чуть было не произошло убийство, часть кардиналов, возмущенные, собрались было драться, а один попытался размозжить голову Магистра посохом, но подоспевшие advocati Dei при помощи своих коротких острых мечей лишили драчливого кардинала сначала руки, коей он посох сжимал, а после и обеих ног, на коих кардинал имел обыкновение стоять. Великий Магистр забрал Марту в свой дом, после чего ее долго никто не видел. В совете тайком поговаривали, что покровительствовать деве Магистра уговорил алхимик, под чье влияние церковный владыка к тому времени попал. Так оно или не так, но спустя продолжительное время, когда формация, в коей Великий Магистр главенствовал, окончательно либо изгнала из Церкви соперников, либо подчинила их себе, было объявлено: Марта – святая. В тайной беседе с одним из алхимиков, жирным малым, часто наведывавшимся в столицу, Магистр поведал, что однажды, когда деву охватил один из ее приступов просветления, вошел он, Магистр, в комнату, где Марта находилась, и узрел там нечто прекрасное, что висело в воздухе между полом и потолком, заливая помещение чудотворным светом.

* * *

Я в подвале ДК, в коридоре с решеткой вместо потолка. Вверху, за решеткой, совсем темно, но я могу разглядеть свою руку, если поднесу ее близко к глазам. Иду, прижавшись плечом к стене, слыша звуки ударов позади – они всё глуше и глуше.
Плечо проваливается в пустоту, чуть не падаю. Здесь ответвление, еще один коридор. Сворачиваю в него, затем второй поворот, и после этого становится совсем уже темно. Замираю, услышав тихий звук. Кто-то движется навстречу: быстро, шагая легко и уверенно. Ничего невозможно разглядеть – то ли кажется, то ли действительно в темноте маячит вытянутое пятно мрака, почти материального в своей плотности. Замираю возле стены, прижимая ладони к боку, страшась, что в подвальной тишине тот, кто идет вдоль другой стены коридора, услышит толчки крови в ране, стук моего сердца, хрип моих легких.
Он проходит мимо, звук шагов сначала громкий, затем начинает стихать… стих. Жду еще минуту или две, все это время ощущая, как слабость усиливается, холодком ползет от раненого бока по ребрам и бедру. Тихо, совсем тихо. Глубоко вдохнув затхлый воздух, иду дальше.
Впереди возникает свет, сначала тусклый, потом все ярче. Он уже слепит, приходится остановиться, чтобы глаза привыкли. Здесь тупик – стена с проемом, закрытым металлической конструкцией. Когда подхожу ближе, выясняется, что это край стеллажа, заставленного кастрюлями. Видно, что стеллаж очень тяжелый и его не сдвинуть. Между ним и краем проема остается пустое пространство, в которое я безрезультатно пытаюсь протиснуться. Слишком узко, но если…
Сняв куртку, отбрасываю ее назад, в темноту. Надо бы еще и от свитера избавиться, но мне и так холодно, к тому же из потревоженной раны кровь потечет с прежней силой. Когда протискиваюсь, в боку начинает работать сверло – крутится, наматывая на себя перемолотые косточки, сухожилия и вены. Выбравшись на другую сторону, опускаюсь на колени, прижав руки к боку. «ГРУМ! ГРУМ!» – тяжело колотится сердце. В такт ударам боль размахивает свинцовым молоточком и бьет, колотит по ране.
Это кухня, ярко освещенная лампами дневного света. Рядом на низкой тележке стоит чан, он подрагивает. Из-под тележки доносится гул – кажется, там работает мотор. Подхожу ближе, заглядываю – густая, покрытая пенкой масса, в ней видны куски капустных листьев, картофеля, моркови, редиски, покрошенная зелень, чеснок, лук, перемолотые баклажаны, огурцы, помидоры… овощная Марианская впадина кружится, и от ее вида начинает тошнить.
Отшатываюсь, плечом задеваю что-то, гляжу – на стене висит аптечка.
Я слишком плохо разбираюсь в этом, но вроде бы пуля прошла вскользь, вспоров свитер и кожу, улетела дальше, а не застряла в теле. Задрав свитер до подмышек, кладу на рану облитый перекисью водорода клок ваты. Корчась от боли, туго перематываю себя бинтом. Тошнит, кружится голова. Присев на корточки, упираясь ладонью в пол, жду, пока пройдет слабость, с опаской поглядывая на дрожащий, будто живой, чан.
Из другого, не видного мне конца кухни доносится приглушенный стук. Запах здесь кислый, неприятный. Наконец встаю и выглядываю – там пара столов, спиной ко мне стоят четыре женщины в васильковых халатиках. Они что-то очень быстро режут, согнутые в локтях руки поднимаются и опускаются одновременно и резко, будто поршневые рычаги. Слева дверь. Убедившись, что женщины не собираются поворачиваться, быстро иду к ней. Выскочив наружу, тихо прикрываю дверь за собой. Прохожу коридор, делаю несколько шагов – вот он, центральный вход в здание.
Просторный холл, весь в мраморных плитах, широкая лестница с ковром, закрытые стеклянные двери… васильковые мужчины возле них. Четверо, в полувоенной форме, с кобурами. Пока не видят меня, но незаметно проскользнуть к дверям невозможно. Что теперь делать? Чувствую, как холод проникает сквозь тонкий носок. Снимаю вторую кроссовку и начинаю осторожно подниматься по лестнице. Ковер скрадывает звук шагов. Со второго этажа вижу пролет третьего. Здесь широкий коридор и приоткрытые двери, из которых доносится шум, рокот барабанов. Прислонясь к перилам, гляжу вниз. Из глубины холла появляется Толстяк с трубкой мобильного телефона в руке. Он что-то говорит, охранники поворачиваются к нему, но я уже не смотрю на них, потому что вижу, как сверху, с третьего этажа, на лестницу выходят двое.
Пячусь от перил в глубь коридора. Здесь тупик и широкое, забранное решеткой окно. Мимо приоткрытой двери бегу к нему, хватаюсь за прутья. Видны кроны деревьев и совсем близкая улица, по ней идут прохожие, дальше – машины, светофор, газетный киоск, все это по-осеннему серенькое, блеклое. Улица совсем рядом, но она снаружи, а я внутри, решетка – непреодолимое препятствие. Бегом возвращаюсь назад, слышу шум шагов с лестницы и, уже не думая, что будет дальше, ныряю в приоткрытую дверь, навстречу рокоту барабанов.

VI

Полог порвался, в шатер просунулся меч и стал опускаться, прорезая ткань. Кто держится за его рукоять, мы не видели, и оттого широкий ржавый клинок производил впечатление чрезвычайно зловещее, устрашающее – он двигался будто сам собой, словно некий озлобленный бес вселился в его железную душу. Господин Браманти замер, подняв руку, коей придерживал откинутую в сторону шкуру на входе в шатер, ну а я, оторопев от вида движущегося по своей собственной воле оружия, застыл у стола. Не растерялся один лишь Паллад – крякнув, занес копье над плечом. Тем временем меч, прорезав ткань почти до земли, рывком убрался из шатра, и тут же края созданной его усилиями прорехи разошлись, после чего внутрь полезло существо, в коем лишь со второго взгляда я признал человека. Низкорослого, длинноволосого – патлы имели бледно-рыжий оттенок и напоминали ту ржавчину, что затянула клинок оружия, – рычащего, нагого человека. Лишь чресла его были скрыты под меховой набедренной повязкой. Занося меч над головой, человек этот шагнул внутрь, и я, стоящий ближе всех к прорехе, разглядел его глаза: дикие, звериные, с желто-коричневыми зеницами. Глаза эти казались еще жутче, еще страннее, чем движения ожившего меча, главным образом потому, что имели тот же самый ржавый цвет, что и волосы, что и клинок.
Человек уже был в шатре, и тут доблестный Паллад метнул копье. Короткое, не более трех локтей в длину, с зазубренным наконечником. Тот пробил грудь ржавоглазого с хорошо слышным глухим стуком, вслед за которым послышались бульканье и гулкий плеск, как если бы кто-то сильно качнул запечатанный глиняный кувшин, до половины полный воды или молока. Патлатый дикарь не вскрикнул, не издал ни звука (вернее, не произвел ничего ртом, потому что изнутри его, как было сказано, полились странные переливы), отшатнулся к сделанной им прорехе, взмахнул руками и вывалился из шатра.
Лишь после этого я оглянулся: господина Браманти уже не было здесь, падала на свое место шкура, скрывающая проход. Снаружи донесся вопль, и Паллад, ахнув, бросился следом за Браманти. Шкура взметнулась. Шкура опустилась. Я остался в шатре один.
Множество звуков раздавалось теперь в лагере, и все они свидетельствовали о нешуточном сражении. На ослабевших дрожащих ногах я шагнул к прорехе, пытаясь нашарить и не находя кинжал у бедра – надо полагать, еще только вытащив мое тело из болота, Паллад сразу же лишил меня оружия. Впрочем, были великие сомнения в том, что нож чем-то помог бы мне, ведь я никогда не являл собою умелого бойца, да и вообще – хотя за последние годы, избавившись от пагубной страсти к млечному соку, окреп телом, но по-прежнему отличался некоторой тщедушностью, усугубляемой к тому же службой в библиотеке Урбоса, каковая способствовала развитию скорее умственной, нежели телесной прыти. И все же, преодолев простительную для мирного обывателя робость, я сначала выставил в прореху голову, а после выбрался наружу целиком.
Трудно было сосчитать истинное число врагов, но складывалось впечатление, что около двух дюжин почти нагих патлатых ржавоглазых дикарей атаковали лагерь. Они были со всех сторон, и пришедшие с господином Браманти люди – теперь-то я сообразил, что это не кто иные, как наши героические advocati Dei, – разили их мечами и копьями. Дикари умели сражаться не в большей степени, чем я, да и вооружены были преимущественно старыми ножами, дубинками и дрекольем. Ржали лошади, вопили раненые, где-то пылал огонь – запах гари смешивался с тяжелым духом болота.
Поверженный Палладом дикарь лежал у моих ног, обратив к низким небесам желто-коричневые глаза, а копье торчало из его груди, чуть накреняясь под своим весом. Ржавый меч валялся в траве, и, рассудив, что копье, пусть даже такое короткое, слишком тяжело для меня, я потянулся к нему. Не успел я, подняв меч, прийти к выводу, что он вряд ли намного легче копья, как из-за шатра выскочил Паллад.
– Его милость Браманти захвачен в плен! – Прорычав это, смелый advocatus Dei рывком высвободил наконечник копья из грудины ржавоглазого, поворотился, окидывая взглядом лагерь… – Вон они!
Тут же и я узрел почти десяток дикарей, что, побросав оружие, волочили беднягу Браманти, выстроившись рядком и подняв тело над головами. Господин был жив, он сучил ногами, вопил, пытался вывернуться из цепкой хватки патлатых – но безуспешно. Несколько дикарей прикрывали отступающий отряд, размахивая кольями и дубинками, отбиваясь от защитников лагеря, которые преследовали их.
– За ними! – вскричал Паллад.
Сжимая меч обеими руками, я сделал несколько коротких шагов вдоль шатра, крутя головой из стороны в сторону, замечая теперь горящую телегу, тела поверженных в схватке, убежавшую в болото лошадь – до середины длинных ног погрузившаяся в грязевую мякоть, она пыталась выбраться, дергала головой и напуганно ржала.
Ни одного дикаря не осталось в лагере, все были либо мертвы, либо бежали. Выжившие advocati Dei – их набралось, как я решил, около двух дюжин – спешили к большому шатру.
– Ты с нами пойдешь! – прорычал Паллад, и я с немалым изумлением заметил в глазах его слезы. – С нами, каждый меч теперь на счету!
Спустя непродолжительное время, оставив пустой лагерь, мы уже спешили к деревьям, среди коих скрылись дикари. Все смешалось вокруг меня, и само течение жизни, ритм событий, в чью круговерть я был затянут этим утром, претерпели разительные перемены. Время двигалось рывками, скакало, как обезумевший жеребец, получивший факелом под хвост. В тарабане и после него, в лесу во время дикой охоты, оно неслось вскачь; вокруг – да и в голове моей – все мельтешило, кружилось, извивалось и корчилось. На болоте и после, когда с господином Браманти мы беседовали в шатре, время стало плестись подобно дряхлой кляче, а теперь вот, с того мига, когда ржавый клинок прорезал ткань шатра, вновь сорвалось в галоп, в бешеную скачку.
– Господин Браманти – он кто? – отважился спросить я у Паллада, когда мы подбегали к крайним деревьям. Другие, что мчались с нами, были ничем не примечательными мужами, в основном молодого возраста, и по уверенным движениям их можно было заключить, что все они, в отличие от меня, лучше владеют клинком, нежели пером, все – бывалые вояки, привычные к крови и смерти.
На Паллада было жалко глядеть: похищение господина Браманти ржавоглазыми поразило его до глубины души. Возможно, именно по этой причине он и стал отвечать на мой вопрос.
– Он – брат Великого Магистра! – выдохнул Паллад, на бегу перекладывая копье с левого плеча на правое. – Магистр умом ослаб совсем, когда алхимики его к истине пристрастили, оттого его милость Браманти алхимиков невзлюбил крепко. Но дева Марта на Магистра хорошо воздействовала, она его лечила, он при ней расцветал. И когда алхимики деву похитили, Магистр совсем занедужил с горя. Господин мой поклялся отомстить и вернуть деву!
– Откуда же известно, что именно алхимики такое учинили? – спросил я. Вокруг уже были лесные деревья, полыхала красным яркая сочная рябина на ветвях.
– У Магистра гостил один из них, приехавший в столицу из ваших мест, из окрестностей Урбоса. Ночью он уехал – и той же ночью пропала Марта!
Нежданно для всех нас, во всяком случае для меня, деревья закончились – я-то полагал, что мы углубляемся в лес и они, напротив, станут теперь расти все чаще; но нет, выяснилось, что это была лишь узкая полоса, за которой открылась обширная поляна, скорее даже не поляна, а луг посреди чащобы. От дальней стороны отходила лесная дорога, на середине возвышалось каменное строение вроде сложенного из крупных глыб конуса, очень широкое у основания, где темнел проем, вверху же увенчанное тонким шпилем. Вокруг тянулась ограда, слева бежал ручей, на другую его сторону вел узкий мосток, через который мчалась, топоча босыми пятками по хлипким доскам, толпа дикарей, несущих над головами господина Браманти. Узрев эту картину, я сбился с шага, чуть было не упал, ибо ощутил почти физически, как время натянулось и хлестнуло меня в лоб, пробив черепную кость, достигло глади моего рассудка, ударило в него, пустив круговые волны испуганного изумления: ведь я уже видел эту картину, видел луг посреди Веселого леса, каменное строение в его центре, видел ручей и ограду! Значит, тогда, выбравшись из тарабана, я двигался по кругу, по большому кольцу, часть коего пролегла через болото… Да! Я уже видел все это, как и нечто иное, более странное и значимое, некие события, что, как показалось мне внезапно, раз за разом повторялись в моей жизни, но которые я после забывал – размытые силуэты проступили на дне рассудка, обозначились четче после того, как изумление всколыхнуло воды сознания, я почти увидел их, почти вспомнил, что же происходило со мной тогда… Но нет, вспомнить было никак невозможно, и время распрямилось вновь, а если и не распрямилось, то, по крайней мере, натянулось, сузившись, оставив за своими пределами то, что я уже неоднократно переживал.
Я отдавал себе отчет в том, как путано и странно все это, но мысли, одолевшие меня, когда я во второй раз – или в десятый? или в сотый? – узрел луг с коническим зданием, были и впрямь крайне беспорядочны.
Но главное, что я осознал четко и ясно: здание – это и есть Alma mater алхимиков.
Тем временем дикари, преодолев мосток, один за другим вбегали в проем у основания постройки.
– Что это они по кругу? – воскликнул Паллад. – Напрямик, напрямик бежим! Сейчас же догоним их, тогда и разберемся со всем!
И вправду – для чего-то ржавоглазые обежали здание слева, хотя между краем леса и Alma mater лежала земля, заросшая густой травой, и прямой путь был куда короче, вот разве что невысокая ограда пересекала его.
Впрочем, ограда эта не могла стать существенным препятствием. Адвокаты Бога с Палладом во главе устремились к ней, и хотя в голове моей шевельнулось сомнение (почему же дикари избрали окружной путь, зная, что их преследует толпа разъяренных воинов, для чего они помчались в обход?), я побежал со всеми. Дикари скрылись в проеме, который теперь был прямо перед нами и к которому они подобрались таким странным манером – гуськом двигаясь вдоль стены постройки.
Вскоре мы были возле ограды. Я мчался в хвосте толпы, бегущие впереди воины принялись перескакивать через оплетенные толстыми стеблями колья высотою менее чем в половину человеческого роста. Сложенное из одинаковых булыг здание высилось над нами; ни оконца, ни двери не было видно в нем, лишь темный проход возле мостка, протянувшегося через ручей. Один за другим мы преодолели ограду, и, невзирая на то что все еще бежали, то бишь двигались быстро, невзирая на тревожность происходящего, мне почудилось, что ход времени вновь замедлился, выровнялся… как вдруг оно устремилось вперед с ужасающей резвостью! Произошло то, чего не ожидал никто из нас, нечто страшное и удивительное. Сейчас скажу – что.
Разверзлась твердь.
Несколько позже я осознал, что же приключилось, какая ловушка поджидала непрошеных гостей за оградой напротив входа в Alma mater. Обширная прореха, накрытая трухлявыми досочками и присыпанная землей, давно поросшей травами. Любой незваный гость, перейдя по мостку ручей или преодолев ограду, неминуемо пошел бы этим путем – вот почему дикари двигались вдоль стены постройки. Под нашими же ногами раздался сначала глухой стон досок, а затем масса земли сдвинулась и разошлась. С криком мы полетели вниз.

* * *

Светлый зал с белыми стенами и большими окнами. Он весь заставлен стульями, на них сидят люди. На другой стороне сцена, там кто-то стоит перед микрофоном. Над сценой висит заклеенный позолоченной бумагой крест, в центре его нарисован широко раскрытый глаз. Слышны дыхание, шелест, поскрипывание, но над всем этим довлеет рокот барабанов.
Медленно иду вперед, разглядывая ряды. На сцене табуретка с магнитофоном, оратор наклоняется к нему и не видит меня. Пройдя между стульев, сажусь на свободное место в тот момент, когда он вновь поворачивается к залу.
– Брат, плохо опаздывать, когда Ростик говорит, – укоризненно бормочет женщина слева.
Улыбаюсь, киваю ей и гляжу на сцену, будто крайне заинтересован тем, что говорит Ростик.
Это пожилой мужчина с мясистым добродушным лицом, глубокой складкой между бровей, двойным подбородком и седыми, тщательно причесанными волосами.
– Предшествующее родам внутриматочное переживание и три клинических этапа родов, – говорит он нараспев низким, поставленным голосом, – включают различные мифологические сцены трансперсонального… Задумайтесь, братия и сестрия: ведь каждый этап связан с особыми символическими образами и переживаниями. Безмятежное эмбриональное существование соотносится с образами огромных просторов, отождествляется с галактиками, межзвездным пространством. Хорошая Матка… – Ростик поднимает над головой руки, и в зале все стихают, люди замирают от восторга. – Хорошая Матка, говорю вам, – это Мать-Природа, всегда дающая пропитание. Виде´ния безопасные, красивые – мы можем видеть пышные фруктовые сады, поля, на которых зреет урожай!
Он ненадолго умолкает, и соседка прикладывает к глазам платочек. Рокот барабанов начинает медленно нарастать.
– Плохая Матка! – восклицает Ростик, и женщины вокруг тихо охают. – Плохая Матка, говорю вам, – это утробное ощущение мрачной, зловещей угрозы, ощущение того, что нас отравляют! У нас могут возникнуть образы загрязненных вод и токсичных свалок. Переживания токсичного лона сопровождаются виде´ниями устрашающих демонических персонажей. Переживания более сильных помех – опасность выкидыша или попытка аборта – сопровождаются ощущениями вселенской угрозы или кровавыми апокалиптическими виде´ниями конца света!
Его голос сливается с рокотом барабанов, мне кажется, что в такт ему подрагивает весь зал, поскрипывают стулья, тревожно постанывают люди. Это похоже на мрачный коллективный оргазм. Все склоняют головы, я тоже, но исподтишка продолжаю разглядывать сцену, темно-красные занавесы по бокам, треногу с микрофоном, плотную фигуру проповедника и закрытую дверь позади него. Рокот барабанов, в такт которому уже мерцает дневной свет за решетками широких окон, превращается в беспорядочный грохот и обрывается внезапно – словно поток ледяной воды обрушился на зал. Наступает тишина, но в то же время рокот все еще звучит, теперь в моей голове – или, возможно, в головах всех присутствующих, – эхом гуляя меж черепных сводов.
– Хорошая Матка! – восклицает Ростик, и я вижу, что на сцену поднимается вставшая из первых рядов женщина в дешевеньком зеленом платье и косынке. Женщина поворачивается боком к залу – становится видно, что она беременна.
Слышны тихие голоса, перешептывания. Когда Ростик воскликнул: «Хорошая Матка!», – соседка в восторге схватила меня за руку, а теперь вот отпустила и что-то бормочет, глядя на сцену. Ростик подводит беременную к микрофону и не то спрашивает, не то утверждает:
– Елена! Елена Семеновна, остались ли у тебя близкие люди на этом свете?
– Нет, нет… – шепчет женщина в микрофон. – Кроме вас…
– Твой муж бросил тебя и уехал в другую страну? – спрашивает Ростик.
– Да…
– Твой ребенок погиб?
– Да, Алешенька… утонул…
– Есть кто-то еще, кто помнит о тебе, кто знает тебя в этом городе?
– Кроме вас… – шепчет женщина. – Кроме вас, никто…
Ростик склоняется к ней, берет за плечи и произносит:
– Они забыли, они умерли, они исчезли. Ты одна, сможешь ли ты стать Хорошей Маткой для дитя?
Женщина замирает, потом отшатывается от Ростика и визгливо кричит:
– Я – плохая!.. Плохая Матка! Я хотела… хотела аборт… – Она рыдает, громко, истерично.
Ростик обнимает ее, прижав голову в косынке к своей груди, тихо и грустно говорит в микрофон:
– Да, Елена, ты – Плохая Матка…
Соседка опять хватает меня за кисть, я сбрасываю ее руку. Ростик продолжает:
– Но ты еще можешь стать хорошей, можешь измениться! – Голос становится громче, наливается весельем. – Да, тебе надо пройти в лоно Космического Несознания, это трудный, но нужный шаг, и тогда кровавые демоны отступят, и бессмертный дух Несознания станет носиться над водами твоими!
– Пока они не отойдут… – бормочу я, не удержавшись. Соседка возмущенно косится на меня и шикает.
Как только Ростик произносит последнее слово, дверь в глубине сцены открывается сама собой. Некоторое время в проеме темно, а потом зажигается свет. Нет, не зажигается… Не знаю, как они добились такого эффекта, но возникает впечатление, что свет и раньше был там, но только теперь стал виден, словно наконец проник сюда из какого-то сакрального измерения. Звучит нежный звон, будто вибрируют маленькие серебряные колокольчики. А свет белый и резкий, очень яркий, льется в зал сквозь дверь, не позволяя разглядеть то, что находится позади нее.
– Вступи в Лоно Несознания и стань Хорошей Маткой! – громовым голосом не то призывает, не то приказывает Ростик.
Женщина медленно идет к дверям, колокольчики звенят громче, меня же отвлекает приглушенный шум сзади. Незаметно оглядываюсь. Три охранника стоят возле двери. Толстяк с мобильным телефоном идет по проходу к сцене, медленно, поворачивая голову из стороны в сторону. Наклоняюсь вперед, сутулюсь, пытаясь стать меньше и незаметнее, скрыться среди других. Он скользит по мне взглядом, проходит дальше. В зале звучит громкий стон восторга. Кошусь на сцену, но замечаю лишь окончание действа: мгновенное мелькание тени, женский силуэт на фоне белого света. Он будто проглатывает, затягивает в себя женщину, которая растворяется в нем. Дверь закрывается сама собой, звон серебряных колокольчиков стихает. «Она будет Хорошей Маткой!» – восклицает Ростик, и зал разражается криками.
Толстяк с мобильником, встав у сцены, что-то произносит. Глядя на него сверху вниз, проповедник делает короткий жест – позже, мол – и произносит в микрофон:
– Пасынки Плохих Маток…
Я не слушаю, меня опять тошнит, болит бок, кружится голова. А на сцене уже стоят дети в грязной одежде, их привел высокий васильковый мужчина. Среди детей замечаю несколько знакомых лиц – это шальные беспризорники, ночующие под мостом метрополитена, выклянчивающие у прохожих мелочь, а у продавщиц с рынка целлофановые пакетики, в которые они потом наливают клей, купленный на выпрошенные деньги. Они испуганно, но в то же время вызывающе переглядываются, а высокий мужчина отечески держит двоих за плечи. Ростик что-то говорит, в раскрытых дверях загорается белый свет, удлиняются тени детей, когда они идут, подталкиваемые васильковым.
Серебряные колокольчики смолкают, белый свет гаснет, поглотив беспризорников. Закрывается дверь. Ростик говорит что-то о молитве, все склоняют головы, вперив взгляды в пол, я же исподлобья кошусь на сцену. Толстяк перешептывается с Ростиком. Тот слушает внимательно, потом отталкивает собеседника, ненадолго закрывает глаза, широко открывает и внимательным взглядом обводит зал. Нет сомнения, что я для него – лишь одна из множества склоненных голов, но он вдруг поднимает руку и показывает пальцем в мою сторону.
Стараясь двигаться тихо, васильковые с двух сторон быстро идут ко мне. Вскакиваю, перелезаю через стулья и головы тех, кто сидит впереди. Кто-то вскрикивает, кто-то падает. Добираюсь до прохода между рядами чуть раньше охранников, взбегаю по ступеням навстречу Ростику, который пятится, ухватившись обеими руками за треногу микрофона. Невесть откуда взявшийся толстяк швыряет мне в голову трубку. Она бьет в висок коротким штырьком антеннки, не слишком сильно, но чувствительно, а ведь мои ноги в мокрых носках и так скользят на дощатом полу. Позади крики, грохот стульев. Переворачивая табуретку с магнитофоном, я, уже почти падая, почти лежа на полу и лишь из последних сил перебирая ногами, головой бьюсь в закрытую дверь. Она распахивается, и я качусь вниз в полной темноте, которая сменяется ослепительным белым светом, который опять сменяется полной темнотой, которая сменяется белым светом, который сменяется темнотой.

VII

Не помню я, как попал сюда, все словно в лживом сне, окутавшем рассудок. Спутников моих разбросало в стороны; земляные потоки пополам с мелкими камнями и обломками досок истекли вниз, шелестя и треща, разделились на множество рукавов, следуя прихотливым изгибам узких колодцев, что пронзали твердь под зданием алхимиков, напоминая дыры в твердом плесневелом сыре.
И вот стою в начале изогнувшейся дугой галереи, с ног до головы облепленный грязью, в разорванном платье. Кожаный ремень на правом ботинке лопнул во время падения, а сам ботинок куда-то запропал, меч дикаря потерялся, в горле и ноздрях свербит от земляной пыли, и та же пыль не позволяет хорошо разглядеть окружающее. Да к тому же свет, проникающий в галерею откуда-то спереди, тускл и мертвенен. Ни звука не раздается здесь, могильная тишь заполнила туннель своей разбухшей мягкой червеобразной тушей. Что случилось, где мои спутники? И сколько времени прошло с тех пор, как земля разверзлась под нашими ногами? Я не знаю, не знаю, не знаю! Как же так, почему я потерял счет мгновениям, не могу определить даже, как давно стою здесь? Нельзя оставаться в этом месте бесконечно, надо идти… но куда?

Миновав галерею, я увидел лестницу. Свет проникал на нее снизу, и я стал спускаться, настороженно прислушиваясь к отголоскам невнятных звуков. Попервоначалу лестница показалась не слишком длинной – всего лишь два десятка нешироких каменных ступеней между земляными стенами. Но после выяснилось, что либо зрение, либо нечто иное ввергло меня в заблуждение – я шел и шел, а она все не кончалась. Время, этим днем ползущее то медленно-медленно, то обрушивающее на меня грохочущий камнепад событий, замерло почти совсем. Лестница стала полого изгибаться влево, звуки доносились все явственнее: эхом долетали снизу неразборчивый шепот, бормотание, по временам отрывистое тявканье. Я шел, а воспоминания о чем-то, что уже происходило – или, быть может, предвидение того, чему произойти лишь предстояло, – смутными картинами проступали в бедном моем сознании. Лестница… мне чудилось, я знаю эту лестницу, как знаю и земляные стены в потеках чего-то темного, уже слышал звуки, что доносятся снизу – все уже было, было, было!
Но откуда взялись эти предвидения… или просто виде´ния? По непонятной причине вспомнилось вдруг, как старик архивариус, однажды вечером беседуя со мной о чудесах современной науки, показал нечто, по его словам, недавно созданное – или изобретенное, или открытое? – верным адептом оной по имени Мёбиус. «Умный малый придумал вот такую диковинную штуку, – сказал тогда архивариус, – сейчас увидите, мальчик мой…» – после чего извлек из ящика стола широкую ленту жесткой кожи, свернул ее, предварительно перекрутив вокруг продольной оси, а затем попросил меня сбегать к живущему неподалеку кожевнику за иглой и суровой нитью. Когда я вернулся, принеся требуемое, старик все так же сидел за столом, сжимая ленту обеими руками. Несколькими стежками нити, помогая себе извлеченным из того же ящика наперстком, он сшил концы, зубами перервал нить, отдал ленту мне и предложил медленно провести пальцем по любой ее стороне. «Любой» – это слово архивариус выделил голосом и притом юмористически пошевелил бровями, будто намекая на что-то, еще неведомое мне. Я сделал это – раз, второй, – а старик глядел с любопытством, и наконец я сообразил, что такого удивительного присутствует в перекрученном кожаном кольце, которое держу в руках. Особенно поразительным показалось мне самое место изгиба ленты, там, где конец ее заворачивался, соединяясь с другим… Собственно, концов этих теперь уже как бы и не было, теперь я держал целое, сплошное кольцо с единой поверхностью, или, быть может, с двумя поверхностями, сросшимися в одну. И место это на какой-то миг показалось мне самым диковинным, что я видел в своей скучной однообразной жизни, эта область соединения несоединимого, область схождения, сращения двух различных направлений и плоскостей, была точкой средоточия истины, той, где в степени наивозможной концентрации сгустилось бытие, где спряталась некая великая тайна сущего – потаенная основа, корень бесконечности, главная формула мироздания… К чему я вспомнил все это? Не следует отвлекаться: что это бурчит, похрюкивает, повизгивает там, внизу? Хотя уже и не внизу, ведь я наконец достиг последней ступени, и лестница закончилась, и вот уже я вошел в небольшую пещеру, и свиньи, желтокожие свиньи с человеческими – хотя все же не человеческими, не совсем человеческими – лицами, страшные свиньи эти, харкая и повизгивая, несутся ко мне!
Вскрикнув, я устремился вбок вдоль закругленной стены, прочь от мчавшихся на четвереньках фигур – ноги и руки, шеи и спины, все это оплывшее, будто у хрюшек, коих недавно стали откармливать, дабы прирезать к праздничному столу, еще не потерявших былой живости, но уже покрывшихся мягким панцирем сала. Обладатели желто-коричневых глаз и жесткой серой щетины на рыхлых головах – они не просто бежали ко мне, они притом еще и пытались говорить, исторгая из распухших глоток своих неразборчивые сочетания звуков, напоминающих то обрывки слов, то возбужденное похрюкивание. Я бросился прочь, туда, где в дальнем конце пещеры подземный сумрак сгущался до темноты, вступил в эту темноту – и провалился.
Я покатился по чему-то твердому, слыша сквозь стук камней повизгивание над головой, которое становилось все тише и наконец смолкло вовсе. Впрочем, тут же и колодец закончился, и я оказался в начале очередной пещеры, между стен коей бился исступленный крик. Два прохода вели сюда слева и справа, круто наклоненные: под каждым на каменном полу лежали мертвые либо раненые advocati Dei.
Те самые, что вместе со мной и своим доблестным предводителем устремились вслед за ржавоглазыми дикарями к лесной Alma mater. Теперь большинство из них были мертвы, лежали кучей плоти, залитой кровью, которая натекла из разверстых ран – колотых и рваных, оставленных как оружием, так и зубами, – хотя некоторые еще шевелились, глухо стеная, а один, со свернутой набок головой, почти перерубленной ногой и выбитыми зубами, кричал так истошно, словно находился не здесь, не в каменном мешке глубоко под зданием, но в кипящей смоле, что наполняла котел где-то на самых дальних, глухих задворках преисподней. Не в силах выдержать этот крик, забивший мои уши будто горящей соломой, я бросился дальше, к третьему проходу, расположенному в стене куда ниже остальных двух; пригнувшись, нырнул в него, царапая плечи под разорванной курткой, протиснулся в узкий коридор, повернул влево, вправо и завопил куда громче, чем бедняга advocatus Dei, увидев прямо перед собой искаженное лицо доблестного Паллада. Он сидел на вертикально расположенном копье, воткнутом в расщелину между камнями – зазубренный наконечник прошел сквозь задний проход и, должно быть, пробив желудок, добрался уже до груди, – сидел, подогнув ноги, выпрямив спину, свесив руки вдоль боков, запрокинув лицо с раззявленным ртом к низкому потолку, – и вот тогда-то я, узрев все это, завопил, отпрянув, покатился вниз, все дальше и дальше, увлекая за собой маленькую каменную лавину, в глубь подземелий, к темному сердцу того беспорядочного, дурного, перекрученного лентой Мёбиуса пространства, что лабиринтом колодцев, коридоров, лестниц и галерей раскинулось под лесной Alma mater.

* * *

Хорошо, я удачно упал, да к тому же на что-то мягкое. И оно медленно движется вперед, тихо поскрипывая.
Я лежу на животе, вытянув перед собой руки, а на сетчатке еще живет картина: наклонный коридор со стенами из скользкого белого пластика и множеством мощных ламп. Наверняка где-то спрятано реле, которое после открытия двери с секундной задержкой включает и выключает их.
Приподнявшись на локтях, скорее ощущаю, чем вижу, что нахожусь в узком туннеле и моя макушка почти касается потолка. Осторожно провожу ладонью по поверхности того, на чем лежу, принюхиваюсь, прислушиваюсь… Это конвейер, широкая лента на валиках. Под ладонью не только шершавая резина, еще что-то мокрое, тепловатые влажные кусочки, удлиненные твердые предметы с закруглениями на концах, шерсть – не шерсть, слишком мягкое для шерсти…
Замычав сквозь зубы, рывком приподнимаюсь, стукаюсь затылком о потолок, падаю, дергая руками и ногами, отползаю назад, хоть немного назад, подальше от того, что лежит там. Подступает тошнота, и я переворачиваюсь на спину, запрокинув голову, сглатываю.
Лежу так довольно долго, постепенно приходя в себя. Конвейер не прямой, теперь я чувствую, что он изгибается вправо, словно это круг очень большого диаметра.
Сквозь непрерывный шелест валов доносится новый звук. Перевернувшись на живот, вслушиваюсь. Источник звука где-то впереди, то есть мы приближаемся к нему. Размытые фрактальные узоры, все это время плававшие в темноте перед глазами, уступают место тусклым отблескам. По левую сторону совсем близко – каменная стена. Осторожно вытягиваю руку, ладонь скользит по стене, та постепенно отдаляется… здесь в туннеле что-то вроде просторной ниши или пещеры. Свет становится ярче, стена из-под ладони исчезает окончательно. Вижу тусклый газовый фонарь на крюке под потолком, свет его – мертвый, синюшный – озаряет то, что лежит в нише…
Я сипло вздыхаю, дергаюсь всем телом. Локоть, которым упираюсь в конвейер, съезжает. Мое лицо с размаху плюхается в теплое и осклизлое, из которого торчат густые, мягкие, но уже начавшие засыхать волосы. Они щекочут ноздри, попадают в рот. Кричу, отхаркиваюсь и лезу прочь, стараясь очутиться подальше от того, что лежит на конвейере, но при этом случайно не скользнуть взглядом по нише. Сдерживаться больше не могу и блюю на конвейер перед собой. «ГРУМ! ГРУМ!» – колотится сердце. От рвотного спазма ноют ребра, и зверек боли принимается грызть рану на боку своими острыми зубками.
Ниша уже позади, синюшные отблески газового фонаря больше не нарушают темноту. Во рту кисло и противно. Бок ноет, в животе колет, да еще и голова начала болеть. Конвейер ползет, шелестят валы. Отодвигаюсь подальше, ложусь и расставляю руки. Слева близкая стена, а справа ничего нет. Приподнимаюсь, вытягиваю руку – потолок стал гораздо выше. Конвейер теперь движется иначе. Возникают рывки, резиновая лента подрагивает. Впереди слышен скрип. Лента дергается, идет волнами, амплитуда их все сильнее. Лежа на животе, вцепляюсь в ее края. Что-то там впереди происходит, какой-то резонанс, из-за которого лента вздымается, чуть не подбрасывает меня. В отблесках света видно движение прямо на нашем пути – не разобрать, то ли челюсти, то ли экскаваторные ковши. С громким клацаньем они смыкаются, расходятся, смыкаются вновь. Мне в лицо летят теплые брызги. Пальцы одной руки соскальзывают: переворачиваюсь, пытаясь уцепиться, но не успеваю.
Когда встаю с каменного пола, в груди горячо, и от удара притихшая боль в ране вспыхивает с прежней силой. Подгибаются ноги; чтобы не упасть, семеню, двигаясь боком, наискось от конвейера. Наконец упираюсь плечом в стенку и по инерции делаю еще несколько шагов вдоль нее. Становится светлее, но лучше бы не становилось, ведь теперь, кроме узкого, подпирающего потолок столба, железной перегородки и двери, я вижу большую собачью конуру… и ту, что сидит на цепи рядом с ней.
Дверь открывается, входит высокий васильковый мужчина, которого я видел на сцене с беспризорниками. В одной руке у него большая миска, в другой дробовик. Настороженно оглядывается, но я стою поодаль от освещенного участка, привалившись к стене, и заметить меня он не может.
– Ото… ото… Мальвина! – говорит васильковый, и ковыляющая на четвереньках старуха в порванной ночной сорочке что-то неразборчиво тявкает, приподнимаясь на коленях.
– Мальвина! – Васильковый наклоняется, ставит миску перед ней. – Уууу!.. Жрать, жрать хочешь, а? – Он треплет старуху за ухом, она кладет руки ему на грудь и пытается не то лизнуть, не то поцеловать в губы, при этом неразборчиво бормоча: «Зерков… зерков…»
– Ото! Ото! – смеется васильковый. – Уф, бесстыдница. Папочка пришел, любишь папочку, да?
Старуха виляет задом, крутится на полу, запутывается ногами в цепи и падает. «Жикру!!!» – воет она. Руки и ноги у Мальвины такие тощие, что кажется – из сорочки торчат очищенные от коры и покрытые бледно-желтым лаком палки. Васильковый смеется, ухватив ее за икру, приподнимает и высвобождает из цепи.
– Жикру!
– Ото… пшла, дура старая!
Старуха наконец оставляет его в покое, зубами хватает миску и убегает в конуру. Васильковый заглядывает туда. Из конуры доносятся звяканье и чавканье. Васильковый улыбается, потом поет: «Но знай, что до сих пор… ото-ото, Пьеро… на тоненьких ногах шатается по све-ету-у-у», – и с песней исчезает в дверях.
Мальвина не показывается, и через минуту я выхожу на освещенный участок. Здесь тяжелый, муторный запах, смесь мочи и пота. Толкаю дверь, со скрипом она открывается. Слышу сзади звяканье миски, поворачиваюсь. Взволнованно урча, Мальвина выносится из конуры. Я отскакиваю, но она пробегает мимо, боком останавливается возле столба и задирает ногу. При этом косится в мою сторону и урчит, оскалившись.
Побыстрее протискиваюсь в дверь.

Десяток низких хатенок с соломенными крышами, кривая улочка между ними. Деревенька будто игрушечная, напоминает сцену кукольного театра, когда зрители из зала уже ушли. Все освещено двумя прожекторами, горящими под сводом в разных концах пещеры. Нигде никого, тишина, только в отдалении приглушенно играет музыка. А еще откуда-то из темноты доносится совсем тихий шелест конвейера. Иду вдоль стены пещеры, двойная тень тянется от меня вперед и назад. Вокруг ничто не шевелится, тишина и покой. Проходя мимо одной из хат, заглядываю внутрь, но там пусто, голые стены – и всё. Когда дверь, через которую я проник сюда, уже исчезает из вида, слышу тявканье и окрики со стороны скопления домов.
Ускоряю шаг, спереди доносится тихий плеск. Среди теней возникает движение, что-то шевелится, голоса и тявканье громче. Вижу серые фигуры тех, кто преследует меня. Бегу дальше и падаю в речку, текущую по неглубокой канаве в каменном полу. С одной стороны она исчезает под широкими, закрытыми на два замка дверями, а с другой извивается между хатами.
Бегу к ним, просто потому что больше бежать некуда. Тут неглубоко, вода не достигает колен. По запаху становится ясно, что источник ее – канализация. Стараюсь не шуметь, но эхо подхватывает плеск воды, разносит во все стороны. Канава резко поворачивает, становится глубже. Вдруг небольшое существо скатывается по обрыву прямо мне под ноги. Оно тявкает и рычит. Зацепившись за него, падаю. Чувствуя, как меня хватают за колено, я, оттолкнувшись от дна, выпрямляюсь во весь рост. Над водой появляется голова со слипшимися волосами.
– Жикру!
Мальчишка, но не из тех, кого я видел сегодня на сцене. Он голый, на шее веревочная петля. Из-за поворота ручья слышны тявканье и окрики. Обхватив мою ногу всеми четырьмя тощими конечностями, мальчишка отфыркивается, разевает рот и вцепляется зубами в мою ляжку. «ТЬХУ! ТЬХУ!» – выплевывает джинсовый лоскут, урча, кусает вновь. Я ору, молотя его по голове, но он не отпускает. Звуки погони громче. Я хватаю щенка за уши, резко дергаю вверх. Его урчание превращается в стон боли, зубы разжимаются. Приподнимаю его так, что над водой оказывается почти все тело.
– Жикру тай! Чуни зерков!!!
Перехватываю одной рукой за подбородок, а второй за волосы на затылке и дергаю, отбрасывая от себя. Мальчишка совсем легкий, под кожей рельефно проступают ребра, лопатки и позвонки. Слышен хруст, он падает в воду. Оттолкнувшись ногами от дна, опять показывается над поверхностью: голова свернута набок и почти прижата ухом к ключице. «Жикра-а-а…» – жалобный стон обрывается. Щенок опрокидывается на спину, течение уносит его.
Иду дальше, припадая на прокушенную ногу. В тявканье и окрики вплетается звук охотничьих рожков. Берега сужаются, течение становится сильнее. Поворот и крутой наклон. Вода, бурля, стремится вперед – теперь она течет по склону каменного амфитеатра. Он погружен во тьму, только далеко внизу горит белый огонек.
Вижу над собой двоих. Первый стоит, повернувшись боком, подняв голову и приставив ко рту охотничий рог, а рядом, на четвереньках, второй – иссиня-черные тени на фоне белых перекрещенных лучей прожекторов. Звук рога разносится под сводами пещеры, гуляет эхом, планирует, медленно опускаясь в черноту амфитеатра, и там вязнет, затихает. Ему вторит хор воющих голосов. Я пячусь, падаю на спину, и темно-коричневый вонючий поток подхватывает меня.

VIII

– Тот или не тот? Тот?
Я внутри некоего здания, в круглой комнате с одинаковыми узкими окошками, дверью и квадратным люком в полу; мне кажется, это помещение расположено под крышей башни – нет, не Старой, какой-то другой, – а раз так, значит, мы не под землей, да и вот же что-то виднеется в окошках, серенькое – это небо, точно, осенние небеса…
Толстый и Тощий стояли передо мной. Одетые одинаково, эти двое тем не менее являли собою полную противоположность друг другу. Один низкого роста, с круглым красным лицом и глазами навыкате, с редкой русой растительностью на голове и лице, короткими конечностями, пухленькими маленькими ладошками. Второй высок, широк в кости, с крупными руками и ступнями, вытянутым смуглым лицом и длинными, до плеч, черными волосами. На темной, грубой лепки физиономии его выделялся кривой, свернутый чьим-то ловким ударом набок большой хрящеватый нос, а узкие глаза прятались в тени кустистых бровей. Облачены оба были в меховые гетры; свои длинные, сшитые из кусков кожи черные куртки с меховыми воротниками они бросили на лавку у стены. Под этой лавкой стояли деревянные ботинки Толстого, сам же он щеголял широкими припухшими ступнями с темными ногтями. Короткие синеватые пальцы на ногах были неестественно тонки в сравнении со стопой – да к тому же они шевелились, то разгибаясь, то сгибаясь, то расходились в стороны, будто веер, а после складывались – в общем, жили будто бы своей, отдельной от всего тела жизнью, двигаясь подобно лапкам некоей мясистой сороконожки и оттого являя зрелище безобразное, мерзкое.
– Не тот? – повторил Тощий.
– Вы, господин Отакус, вводите меня в раздражение своим бестолковым бормотанием, – брюзгливо ответил на это собеседник. – Я вам уже многократно говорил: воля ваша, а бормотать и окать прекращайте. У вас навроде глотка распухла, что ли? – Глухо и тяжело шлепая босыми пятками, он приблизился ко мне, сидящему на деревянном полу, то есть настиле из досок, которые (это было видно сквозь широкие щели) лежали поверх каменной кладки. Толстый склонился, приблизив ко мне красное лицо, и еще более брюзгливо, презрительно и мрачно процедил: – Где, разрази мою печень, истина, юный горожанчик?
Выкаченные, будто в приступе гнева, глаза его представляли собой в высшей степени странную картину. От природы они, надо полагать, имели цвет безоблачного весеннего неба, то есть были светло-голубыми, но теперь иной оттенок поселился в глубине зениц. Темно-желтый, он боролся с натуральным цветом, постепенно вытесняя его, а вернее – смешиваясь, что давало на диво неприглядный результат: глаза Толстого казались мутными и словно бы грязными, больными. Но совсем другое ввергло меня в оторопь, когда тучный господин склонился надо мной. Кроме брезгливости и презрения, никакого иного выражения не было в нечистых глазах его, а еще – там не отражался я! В глазах отсутствовала уменьшенная до крошечных размеров копия моей сидящей на полу фигуры, место ее занимало нечто трудноразличимое, небывалое и жуткое – комната, стены коей сплошь состояли из чего-то, затянутого коркой подсохшей крови, а на середине в воздухе висел сгусток застывшего света. Картина эта, изображение странного помещения, будто бы навсегда запечатлелась, впечаталась в глаза, и все остальное, на что они обращались, накладывалось на нее уже в виде неясных силуэтов – словно неким метафизическим путем, одним лишь взглядом своим Толстый перемещал всякий предмет, событие или место, на которые смотрел, внутрь той кровавой комнаты.
– Где истина?! – рявкнул он.
– В сумке… – пролепетал я, пытаясь отодвинуться подальше.
– Истеки моя кровь! В чьей сумке?! В какой сумке?!!
– В моей… Она… – Я зашарил дрожащей рукой у пояса, но нащупал лишь обрывок узкого ремня. – Потерял! Когда падал или позже…
– В твоей? Так где сумка?! – орал Толстый, багровея лицом.
– Не кричите на горожанчика, Хац’Герцог, – молвил Отакус. – Видите же, рассудок его помутнен. Пусть отдышится.
– Отдышится! – Толстый, размахнувшись, залепил мне ладонью по уху и отошел, шевеля синюшными пальцами ног, тихо царапая ногтями пол.
Удар был силен и звонок, мне показалось даже – в голове моей ближе к правому виску что-то лопнуло. Мир загудел колоколом, я повалился на бок, разевая рот.
Я лежал, дыша тяжело и надрывно, шарил вокруг себя руками, пытаясь упереться в пол, приподняться, ощущая боль в ухе, слыша медленно стихающий звон в голове. А тем временем из-под квадратного люка в центре комнаты доносилось шебуршение, будто бы кто-то неловко пытался выбраться наружу.
– Пальцы у тебя, а? – орал Толстый. – Какие? Снимай ботинки, еретик! Снимай! – Его голос сорвался на визг.
Ничего не понимая, я стал развязывать кожаные ремешки на ботинке, но тут алхимик углядел, что одна моя нога, которая до того была подогнута под тело, боса. Пав на колени, он ухватил меня за лодыжку и потянул. Несколько мгновений тот, кого второй алхимик поименовал Хац’Герцогом, сжимал мою конечность дрожащими руками, впившись взглядом в стопу, а после разочарованно, завистливо и зло пробормотал:
– Хороши. Красноватенькие и не шевелятся… Грязные только, – и отпустил ногу. Выпрямившись, Хац’Герцог отошел и сумрачно поведал, ни к кому не обращаясь: – Сейчас господин Ростислав заявится. Потребует истину – что ему отвечать?
Я наконец смог привстать, кое-как выпрямился, придерживаясь за лавку, но тут же качнувшись от слабости, сел на нее. Отакус шагнул ближе, разглядывая меня с неприязнью куда меньшей, чем Хац’Герцог, – скорее даже и не с неприязнью, а со сдержанным любопытством.
– Вы вместе с людьми Браманти пришли? – поинтересовался он.
Я кивнул, сглотнул и прошептал:
– Они меня в плен взяли. А сюда за девой Мартой явились.
– За девой! – хмыкнул Отакус. – Никакая она не дева.
– Она… она здесь, у вас? – спросил я, пытаясь собраться с мыслями и не зная, о чем говорить с этим господином – а вернее, я знал, о чем говорить, я хотел просить, чтобы они отпустили меня из своей страшной обители, но пока не решался приступить с мольбами к Отакусу.
– Здесь, не здесь… – протянул он. – Ну да, здесь. Без Марты как бы мы Его удержали?
– Его? – повторил я, разобрав, что слово это алхимик выделяет некими необычными интонациями.
– А это я Его первым увидел! – с гордостью поведал Хац’Герцог, выглядывая из окошка наружу. – Слышите, Отакус, я!
Видя, что мной все еще владеют растерянность и испуг, тощий алхимик с улыбкой пояснил:
– Хац’Герцог у Магистра гостил, ведь мы уже тогда ему veritas торговали, старую veritas, еще ту, которую из грибов да синей болотной травы делали. Ну и заглянул как-то в комнатку, где Марта жила, да и увидел Его… Он как раз к Марте прилетел, ну или не прилетел, а… Не ведаем мы, как Он перемещается. Проявился, в общем, у нее, осуществился посреди комнаты. Потом уже мы разобрались, что к чему, а тогда… Забрали Марту, привезли к себе. Он стал и здесь проявляться, но как Его остановить, чтоб не исчезал? Как исследовать во славу науки? Хац’Герцог…
– Пальчики у нее… – вдруг с надрывом забормотал второй алхимик от окна. – Пальчики розовые, нежные. А этот – то появится, то исчезнет. Может, жалел ее? И как удержать? Я пальчик отрубил, да и закричал – убьем ее совсем, разрежем на кусочки, ежели опять пропадешь!
Толстяк замолчал, ссутулившись, прижал ладони к вискам. Вновь заговорил Отакус:
– Он сморщился, когда Марта кричать от боли стала, затрепетал. А Хац’Герцог в него отрубленным пальцем и запустил. Ну и… да что же, так и вышло. Потом мы, конечно, уразумели, как Его удержать, какую преграду выстроить. Но исследования как дальше проводить? Средства же нужны! Когда Хац’Герцог пальцем в Него бросил, плоть омертвевшая в Него проникла, впиталась, растворилась в Нем, и Он испражнился… мы решили тогда – с перепугу Он, что ли? Или… не знаем. Если здраво рассудить, ну какой у Него может быть перепуг? У Него-то, а? У Самого´! Но так у нас первая истина и появилась. Не та, что мы раньше делали, а, так сказать, истинная истина, ядреная такая, что виде´ния от нее столь диковинные и яркие… Нет, нам поначалу Марту жалко было, так она, бедная, мучилась, так жалко-то – и не передать. Но теперь уже нет, теперь не так… не жалко. Ведь ради науки всё, чтоб Его изучить!
– Он – кто Он? – прошептал я, вновь сглатывая.
– Да кто ж ведает… Знаете ли вы про то, что вместе с небесными сферами вращаются планеты, некие округлые тела, кои астрологи именуют Марсом, Венерой, и тому подобное? Вот мы думаем: может, Он с одной из планет?
– Да нет же, нет! – выкрикнул Хац’Герцог, поворачиваясь к нам со сжатыми кулаками. – Врете, Отакус! Он не на небесном теле обретался, но в эфире между телами витал!
– А может, и господин Ростислав прав… – раздумчиво пробормотал Отакус, не обращая внимания на крики толстяка. – Может, никакой Он не житель небесного тела. Может, Он – это… Он.
– Раз – одна истина, два – другая. Сколько монет за каждую?! – захрипел Хац’Герцог, хватаясь за голову. – А пятую куда дели, разорвись мое сердце? Ты и унес, негодник! – Занеся кулак, он широко шагнул ко мне, и я сжался на лавке, но толстяк не успел ударить меня во второй раз, потому что дверь, расположенная между окошками, распахнулась. В комнату шагнул третий алхимик – постарше остальных, с добродушным лицом пожилого преуспевающего лавочника, с мясистым обвисшим подбородком и заплывшими глазками. В левой его руке был нож, а правой за волосы он держал отрубленную голову господина Браманти с разинутым в немом крике ртом.
– Нашли? – спросил он, ни на кого не глядя, прошел к люку, откинул крышку и швырнул голову вниз. И тут же из-под пола вновь послышалось шуршание, поскрипывание, а еще полилось нечто, сущность чего определить я был не в силах – то ли незримый свет, то ли неслышный звук, заколыхавшийся подобно некой теплой невесомой субстанции меж стен комнаты.
– Потерял горожанчик истину, – пробурчал Хац’Герцог, шевеля пальцами ног, постукивая ногтями о пол. – Когда в западню они с адвокатами ссыпались.
– Как же так – потерял? – Господин Ростислав поворотился ко мне, глядя в упор бледно-желтыми, такими же, как у остальных двоих, словно бы грязными глазами.
Крышка люка позади него откинулась. Алхимики не обратили на это внимание – они разглядывали меня нечистыми очами, в коих застыла одна и та же непонятная картина, и под взглядами этими я медленно встал с лавки, видя в зеницах алхимиков не только изображение незнакомой комнаты, но и то, что уготовила мне судьба, видя скорую кончину свою, – а тем временем позади страшной троицы из люка выбиралось нечто дрожащее, закутанное в потемневшие от грязи и крови одежды… молодая женщина в лохмотьях, в сбившемся на затылок платке, седая, с невинным, юным – и в то же время старушечьим, изъеденным неописуемой тоской ликом. Пальцами одной руки она вцепилась в щель между досками, подтягивая изможденное тело, а на второй руке ее пальцев не было…
– Убить его, а? – сказал Хац’Герцог. – Убить – и вся недолга. А за истиной сходим, поищем.
Женщина в лохмотьях, выбравшись на пол комнаты, ползла, глядя на меня полными слез глазами, между ног алхимиков.
– Ну что же, можно… – Господин Ростислав посмотрел вниз, а после с кривой ухмылкой перевел взгляд на Хац’Герцога. – Вот она нам пусть и скажет – будет горожанчик жить дальше?
– Зачем это? – удивился Отакус.
– Зачем! – Хац’Герцог скривился, заскреб ногтями по полу, пальцы его зашевелились, будто живые. – Много она на себя берет потому что! Я, говорит, как скажу, так и будет!
– Ну, именно так она, положим, не говорила… – возразил Отакус.
– Не говорила! Она что… она гордая чересчур! Прозреваю, мол, прошлое и будущее и не могу обмануться… А мне любопытственно! Может или не может? Выпрямитесь, мои пальцы, мои пальчики, мягонькие мои, любопытно мне! Вот если…
Хац’Герцог еще что-то бубнил, но я уже не слушал его. Проползшая между ног алхимиков женщина обратила на меня взгляд своих глаз – и я растворился в них, пропал, потому что взгляд этот был подобен буйству половодной реки, он потоком образов и смыслов хлестнул меня в лоб, пробив черепную кость, достиг глади моего рассудка, ударил в него, пустив круговые волны испуганного изумления: ведь я уже видел эту картину, видел комнату и троих алхимиков, видел изможденную, покалеченную деву Марту, видел люк и то, что лилось из него! Размытые силуэты проступили на дне сознания, обозначились четче после того, как изумление всколыхнуло его, я почти разглядел их, почти вспомнил, что же происходило со мной тогда… но нет, вспомнить было никак невозможно, и время распрямилось вновь, а если и не распрямилось, то, по крайней мере, натянулось, сузившись, оставив за своими пределами то, что я уже неоднократно переживал… И голос, тихий и отрешенный, полный тоски голос молвил, будто пропел похоронную:
– Будет жить. Будет жить бесконечно и вечно, ведь подвешен на петле своей жизни. Будет жить – если сам не разорвет ее.
Слова эти почему-то очень разгневали Хац’Герцога, и он возопил:
– Да что же она такое говорит, как это – бесконечно? Это мы будем жить бесконечно и вечно, потому что Он нам жизнь дает, и вот она тоже будет бесконечно, а горожанчик этот – да с чего вдруг?!!
– Хац’Герцог, но вы же знаете: как она сказала, так тому и быть, – рассудительно ответствовал Отакус. – Она же провидит, и все так и выстроится, как она молвит… Да, выходит, и быть не может иначе!
– А вот поглядим! – И толстый алхимик, выхватив из руки господина Ростислава нож, вонзил клинок мне в сердце.

* * *

Темные воды вокруг. Плеск и мерное покачивание, неторопливое движение в бесконечности. Белый огонек далеко внизу, свечение быстрых струй в черной толще, дымные силуэты, скрип дерева, весла в уключинах и спущенные паруса. Пена за кормой уплывающего корабля, чужие архипелаги, тихие заводи среди островов слизи. Заросли папоротников, лишайники и мох, смена широт, черная радуга, слепые глаза. Течение, медленное движение по кругу, воронка, впадина. Долгий спуск по склонам, во мраке, полном жизни. Шелест, шаги и плач. Механический шум, скрип тросов и треск лебедки. Бредущие на фоне тусклого света сгорбленные тени, неразборчивый шепот, запах гниения, испарина и дрожь. Свет затухает.
Но ярче горит огонек внизу. Он уже стал квадратным пятном света – это окошко.
Здесь нет амфитеатра, нет каменных сводов. Сияние прожекторов исчезло, не осталось вообще ничего. Пустота. И посреди безграничной тьмы стоит круглый домик с гостеприимно открытой дверью. Кто-то привалился плечом к дверному косяку. Я попадаю в свет и слышу чей-то крик: – Ото!

* * *

Он убил меня! В первый миг я не уразумел, что произошло, не ощутил ни боли, ни удивления, лишь увидел торчащую из груди рукоять – а после сердце мое захлебнулось кровью. Вскрикнув, я отшатнулся, опрокинул лавку, на подгибающихся ногах сделал два неверных шага, привалился к стене – и тогда впервые за все время, что я пребывал в этой комнате, взгляд мой проник наружу. Не лес и не поля были там! Башня стояла на дне каменистого амфитеатра, затянутого серой дымкой, в центре огромной пещеры, и со всех сторон в ней шевелились существа вроде тех, которых я уже видел, сновали на четвереньках в подземном сумраке. Задыхаясь – и не в силах вздохнуть, – я повернулся, слепо шаря вокруг себя руками, пытаясь нащупать ускользающую жизнь, удержать свою душу. Повернулся и ощутил, как кто-то схватил меня за бедра. И хотя мир почернел, различил я стоящую на коленях женщину, и хотя внешние звуки уже почти не достигали рассудка, переполнившегося звуками внутренними – эхом призрачных голосов, шепотом и тихим смехом незримых существ, – услышал голос ее.
– Будешь жить. Он даст тебе вечность. Иди, – молвила дева Марта.

* * *

– Вроде ты мне скажи, почему так. Ты сидишь, и я сижу. На чем сидим, чего ждем? Жикру вроде надо чунить, а тут…
– Ото… ото… на чем вы хотите, чтоб я сидел?
– Ни на чем я не хочу! Ото, ты вроде не перебивай. Щас в лицо получишь.
– Ото… ото… тогда уйду отсюда. Ото… не буду больше с вами разговаривать.
– Вроде обиделся? Ладно, подожди. Я не про то. Смотри, эта жикра непорченая, да? По самое нехочу непорченая. Тут же морщин не должно быть. Но лицо… Вроде у меня еще мало. А ты старше, у тебя все лицо в морщинах. Почему так? Мне вроде непонятно. Мы вообще не должны стареть, Ото, а у тебя рожа от времени кривится все сильнее…
– Ото… ото… опять обзываетесь?
– Не обзываюсь я! Я понять хочу. Вроде почему, хоть мы жикру держим, но всё одно стареем? И наоборот. Зерковы вроде ни при чем здесь, чунить их нельзя, хотя и по кайфу. А почему, а?
– Ото… ото… Хуцик, вы что говорите? Хотите, чтоб и из меня зерков вылез? Ото… пойди проспись!
– Фу, дебила кусок. При чем тут вроде ты? Тю, запутал меня! Дурак нечуненый! Обидчивый! Мудак на букву «чу»! Я не про тебя, я вроде про всех нас!
– Ото… ото…
Эти двое – Толстяк и Высокий. Третий стоит в глубине помещения спиной ко мне, нарядом ему служит только фартук с узкими тесемками. Под фартуком ничего больше нет.
– Утихомирьтесь, – командует Ростик, поворачиваясь.
Толстяк Хуцик и высокий Ото замолкают, обиженно глядя друг на друга желто-коричневыми мутными глазами. Правая стопа Хуцика обмотана тряпьем. Я сижу в углу комнаты, несвязанный, в одних трусах. Джинсы и свитер лежат на полу.
– Вы хорошо посмотрели?
– Ото… ото… всего обсмотрели.
– Тока в задницу вроде не заглядывали.
Ростик, качая головой, приближается ко мне. На фартуке его темные пятна, а в руке тесак с узкой деревянной рукояткой и очень широким, в сколах, лезвием. Я отодвигаюсь насколько могу, прижимаясь спиной к стене. Помещение такой формы называется, кажется, ротондой. Здесь две двери, одна – через которую меня втащили сюда, и вторая с противоположной стороны. Она оббита бледно-желтой кожей, на ней массивный засов, но отодвинутый. Рядом прислонен дробовик. Заклеенные веселенькими обоями стены увешаны черно-белыми фотографиями в простых деревянных рамках. Снимки для постороннего скучные, так сказать, «семейные». На одном усаженный липами скверик, по которому прогуливаются молодые мамаши с колясками, причем коляски такой формы, что становится понятно – мамаши эти теперь уже бабушки, если вообще еще живы. Одна, которую, наверное, и фотографировали, стоит ближе остальных, вполоборота, улыбается. На другом снимке крылечко сельского дома, на ступеньках примостился конопатый мальчик в шортах и галстуке на голой шее. Наверное, галстук красный. На третьем молодые люди, парни с девушками в костюмах и белых платьях такого фасона, который теперь никто не носит, – выпускной вечер, что ли? Ну а на четвертой, совсем уж выцветшей, вообще какие-то господа во фраках и цилиндрах.
– Где жикра? – спрашивает Ростик, нависая надо мной.
Молчу, глядя то на него, то на остальных двоих.
– Хуцик!
– Ась?
– Вылазь! Так, говоришь, в задницу ему не заглядывали?
– Не-а. Тока вроде одежду посмотрели.
– Ну так, может, он там спрятал?
– Ото… ото… это вы дело говорите, – подает голос Ото.
– Так надо проверить, – говорит Ростик.
Обитая желтой кожей дверь приоткрывается, и в комнату вкатывается тележка: широкая доска на четырех подшипниках. Молодая женщина отталкивается от пола культяпкой правой руки. В левой она держит железный поднос. Щеки запали, круги под глазами, на скуле темно-красная рана.
В тот миг, когда дверь открывается, меня обдает потоком чего-то невидимого и колючего – как снежинки на холодном ветру. Стены во втором помещении необычные, с барельефами…
– Зайчик мартовский, кыш отседова! – шипит Хуцик.
Женщина ставит поднос на низкую тумбочку, с непонятным выражением косится на Ростика и уезжает обратно, при этом видно, что и на второй ее руке пальцев нет – да что пальцев, нет и запястья. Оказывается, дверь отворяется в обе стороны – увечная толкает ее от себя. Опять поток невидимых снежинок, они проникают сквозь череп, покалывают мозг… Хочу заглянуть во вторую комнату, но Ростик делает шаг в сторону, то ли случайно, то ли намеренно закрывая ее от меня.
– Значит, надо проверить, – повторяет он.
Хуцик и Ото, схватив меня за плечи, переворачивают лицом вниз. Ростик сдирает с меня трусы. Я ору: «Не надо!» – сучу ногами и начинаю верещать, когда чувствую, как зазубренный металл касается ягодиц. Ростик нажимает, лезвие прорезает кожу.
– Она в куртке! – ору я. – В куртке оставил!
– Хуцик, подожди. Что он говорит, кто это – «она»?
Меня переворачивают, кладут на спину.
– Повторите, пожалуйста, – просит Ото.
– Про что вы? – хриплю я сквозь слезы. – Я купил у Вовика коробок, не заглядывал. У него было два, он дал один – может, перепутал?
– Вовик? – повторяет Ото и вопросительно глядит на Хуцика.
– Дурак дураком. Мы ему вроде наносили вытяжку жикры на кусочки бумаги. Слабенький раствор, он же не наш барыга, левый…
– Хуцик, то вытяжка, а то – целая жикра, – перебивает Ото. – Вы целую жикру отдали левому распространителю…
Ростик смотрит на толстяка исподлобья, покачивая тесаком. Хуцик делает шаг назад и кричит:
– Вроде ошибка вышла! Перепутали, бывает!
Некоторое время они молча глядят друг на друга. Дальняя дверь приоткрывается, из нее высовывается голова Зайчика. Летят невидимые снежинки, лучи их остры, как иглы, – прокалывают мозг. Зайчик смотрит в спину Ростика застывшим взглядом, затем глядит на меня – и я тону, тону в ее взгляде, как в глубокой реке. Остальные не видят Зайчика, а она медленно протягивает руку…
– Ладно, – произносит наконец Ростик, и Хуцик громко выдыхает. – Жикра в куртке, ладно. Где куртка?
– Ото… ото… не было на мальчике куртки, когда он сюда пришел, – произносит Ото и переводит взгляд с Хуцика на меня. – Где куртка?
– Я ее бросил в подвале.
Ростик резко поворачивается и швыряет тесак, который вонзается в стену рядом с головой Зайчика. Слышен пронзительный скрип подшипников, женщина шарахается назад, дверь закрывается.
– Где именно в подвале? – спрашивает Ростик, направляясь за тесаком.
– Возле кухни. Там стеллаж и проход узкий. Я не мог пролезть, снял куртку.
– В коридоре возле кухни! – шипит Хуцик. – Там же… туда нельзя…
Ростик выдергивает тесак, зажимает его под мышкой. Ото тем временем помогает мне подняться. Я покачиваюсь, упираюсь обеими руками в стену. По ногам текут струйки крови. Ростик берет что-то с принесенного Зайчиком подноса, осторожно сжимая двумя пальцами, откусывает. От пальцев к зубам тянутся розовые волокна.
– Ото… ото… хотите что-то спросить? – обращается ко мне Ото.
Из всех троих он кажется самым миролюбивым, и я шепчу:
– Что такое «жикра»?
– Ага, так-так… – говорит Ото. – Ростик, вы позволите рассказать мальчику про жикру?
– Делайте что хотите. Мы с Хуциком идем на кухню, проверим.
– На кухню! – Толстяк всплескивает руками. – Вроде Ото худее меня. Я же не пролезу, там… да там же, знаете, кто в том коридоре живет? Это же он врет, мальчик этот, как бы он там прошел, по коридору! Его бы зачунили, он бы оттуда как Мересьев… он бы не вышел, выполз бы оттуда!..
– Идем, – повторяет Ростик и направляется к дверям, через которые меня затащили сюда.
– Да хоть ружье вроде возьму!
– И зачем? Против зерков ружье-то?
– Ну, вроде как скажете. Только вы первым идите, я сзади держаться буду.
Они выходят, снаружи доносится затихающий голос Хуцика:
– Узко вроде, а я же толстоват…
– У вас попить есть? – шепчу я. Голос сел, не могу говорить громко.
– Ото… ото… тут, к сожалению, нет. Потерпите, вам скоро пить совсем расхочется.
Присаживаюсь на корточки, но так получается слишком больно, и я ложусь на бок.
– Видели жикру? – спрашивает Ото.
– Что такое «жикра»?
– Ото… сложно ответить.
– Я видел спичечный коробок! Больше ничего не видел.
– Ото… ото… полюбопытствуйте… – Он присаживается рядом, достает из внутреннего кармана василькового пиджака бархатную коробочку вроде тех, в которых ювелирные магазины продают золотые колечки и сережки. Открывает ее, я вглядываюсь… на красной ткани лежит розовый детский язычок.
Я тупо пялюсь на язычок, не понимая.
– Ото… ото… что видите?
– Детский язык, – шепчу.
Почему-то Ото крайне этому рад. Он весело щурится:
– Язык! Ото… ото… что же вы тогда увидите, если заглянете в плотскую камеру? Как интересно! Вы уверены, что эта… ото, штучка, является детским языком, или вы думаете, что видите что-то, что напоминает вам детский язык?
Я еще только силюсь понять смысл его слов, моргаю – а вещь в коробочке хоть и осталась такой же, но уже другая. С чего я взял, что это… как я его назвал? Никакой это не… не то, как я его назвал, просто мясистый листок бледно-розового с прозеленью цвета.
Поднимаю взгляд на Ото, который, улыбаясь, смотрит на меня:
– Ото… ото… что видите?
– Древесный листок?
– Ото… уверены?
Я опять смотрю в коробочку, опять смотрю на Ото, шепчу:
– Что я сказал только что?
– Древесный листок.
– А… а перед этим?
– Ото… детский язык.
Я не помню ни того, ни другого, не понимаю, с чего оно напомнило мне… что именно? Ведь он только что назвал его…
– Лапка белки… – шепчу я. Смотрю на Ото.
Смотрю в коробочку.
– Комок слизи.
Смотрю на Ото. Смотрю в коробочку.
– Скомканное птичье перо.
Смотрю в коробочку.
– Раздавленный моллюск.
Смотрю в коробочку.
– Клочок ваты, пропитанный высохшей менструальной кровью.
– Ото! – радуется Ото. – А откуда знаете, что за кровь?
Смотрю в коробочку.
Кровь? Какая кровь?
Не смотрю в коробочку.
Не смотрю туда.
Не смотрю туда.
Не смотрю туда.
Смотрю туда.
– Жикра не существует во времени, понимаете? – говорит он ласково. – Ото… восприятие ее сиюсекундно, даже сиюмгновенно. Жикра есть, только когда на нее смотришь. Вы видите ее и пытаетесь дать ей название. Даже если не произносите вслух, все равно в голове вы ее называете. Но жикра – это не то, не то! Слова тут не годятся. Любое название слишком мало для нее. Название работает, только пока вы видите жикру, а потом теряется, а в следующий раз вы называете жикру по-другому, но и это название меркнет.
Не смотри в коробочку.
Не смотри в коробочку.
Не смотри в коробочку!
Опять смотрю туда, и тогда Ото захлопывает крышку.
– Видели некоторых из тех, кто живет наверху? Там их очень много… всяких. Это те, кому мы долго показывали жикру… – Он неопределенно поводит рукой в сторону закрытой двери. – Ото… ото… они зачунились, а возле норы самого зачуненного из всех вы и оставили…
Ото выпрямляется, и мой взгляд сам собой следует за карманом, в котором он спрятал коробочку.
– Это наркотик? – хрипло шепчу я. – Жикра – наркотик?
– Нет. Да. Может быть. Ото… на самом деле вытяжку из нее мы наносим на бумагу или картонки. Ото… ото… послушайте, что скажу! Мы сами находимся внутри жикры.
Я сажусь, медленно, потому что у меня рана на боку, рана на ноге и рана в заднице. Может, они и находятся внутри жикры, а я сижу в трусах внутри круглого домика на дне каменного амфитеатра глубоко в подвалах под Домом культуры «Хлебокомбинат». И у меня задница болит.
– Что вы говорите, Ото? Какой-то бред! Для всего есть название.
– Ото… ото… не название, имя. Оно так и именуется – жикра. Просто набор букв, который, ото, ни с чем не ассоциируется.
– Нет, а название? Что такое «жикра»?
– Вы очень хотите знать? – улыбается он.
– Да, да! Что такое «жикра»?
Его улыбка становится шире:
– Точно? Ото… ото… может, вы даже хотите заглянуть в плотскую камеру?
– Куда? Да, и это тоже. Но сначала – что такое «жикра»?
– Срань Господня, – говорит он.

– Будешь жить. Он даст тебе вечность. Иди… – молвила дева Марта.
– Не пущать! – крикнул Хац’Герцог, но я, отвалившись от стены, засеменил к раскрытому люку, на самом краю его пошатнулся и упал головой вниз, навстречу Ему, что висел посреди комнаты, навстречу свету, что объял меня и принял в себя в тот самый миг, когда я умер, навстречу подъезду, где стояла тишина, недокуренной сигарете, дверному звонку и квартире старого приятеля Вовика, навстречу автобусу, вокзалу, Церкви Космического Несознания, подвалу, конвейеру, амфитеатру, навстречу словам…

– …Ото… ото… экстрасенс, очень мощный. Наверное, самый мощный за всю историю. Ну, это их сейчас так называют, а раньше она была святой. Тогда она еще с ногами, это уж потом мы с Ростиком, чтоб она не убежала, ну и для жикр, конечно… Его поймала она.
– Кого?
– Ото… ото… не поймала, скорее приманила. Я и Ростик, мы не сразу поняли, что Он такое. Ростик из тех, кого сейчас называют оккультистами, а я биохимик. Но это теперь, а тогда мы алхимией занимались. Нам, ото, еще нужен был специалист, ну мы и нашли Хуцика, он потом стал квантовым физиком, а тогда – вроде шамана был, лекарем-знахарем в дальнем селении. Он нам кое-что разъяснил насчет Него, когда разобрался в ситуации. Зайчик Его приманила. У всех нас слабый мозговой ветер, не ветер, так – дуновение… Зайчик сильнее, от нее сквозит. Просветленная она, понимаете? Святая Мария, Жанна д’Арк, вроде того… Он заинтересовался этим сквозняком, приблизился, чтобы познакомиться с ней, задержался здесь… Ну вот, а теперь она нам помогает. Долго находиться в камере нельзя, мозговой ветер слишком сильный. Сносит крышу, как ураганом. Только Зайчик может выдержать, она и кормит Его, и подбирает за Ним жикры. Конечно, на самом деле Он – не Он, а только Его, ото… манифестация. Материализованная метафора… ну, как самый кончик вершины айсберга, ото, торчащий над океаном. Звездный странник… Он поначалу выделял жикры… слишком слабые, понимаете? Он же процеживал сквозь себя солнечный ветер, ото, космическую пыль, звездные течения… Ото… ото… жикры были добренькие такие, сопли со слюнями, кому они нужны? Но мы стали кормить Его, ото, всякими вещами, ну и тогда пошло-поехало. Скормим пальчик – получаем жикру, скормим печень – получим бо-оль-шую жикру, с нее вытяжки на много хватит, а уж глюки потом какие… виде´ния миров иных, м-да. Жикры можно с частей разных людей делать, но с Зайчика, конечно, самые крутые выходят, потому что Он ее, Зайчика, больше всех жалеет, переживает за нее… Хотя она ведь нам живой нужна, потому мы ее совсем редко пользуем… Да-а, но с ног Зайчика, вы знаете, такая пара жикр получилась – загляденье. Ростик почти за миллион каждую продал, а ведь это когда было, еще другие деньги совсем, инфляция, сами понимаете… А Его можно удержать в нашей жикре только… ото, определенным способом.
– Мы не в жикре! – кричу я, поднимаясь с пола. – Это не жикра!
– Ото… ото… не вопите, мальчик. Хотите – называйте жикру трипом или алюминиевой кастрюлей – что´ в имени?.. Или миром. Его испражняет Он, и мы в нем. В Его мире.
– Убью! – говорит Ростик, входя и сразу же наворачивая меня рукоятью тесака по уху. – Убью, сука! – орет он, хватая с тумбочки поднос и с лязгом швыряя его на пол.
– Ото… что такое? – спрашивает Ото у Хуцика, который хмуро стоит в дверях. – Что случилось?
– Зачуненный в том коридоре вроде схавал эту жикру, – ворчит толстяк. – Мы пришли вроде, шастали-шастали – не нашли куртку. Зачуненный ее, наверно, до нас успел найти, ну и унес куда-то…
– Скажи, ты соврал?! – орет на меня Ростик. – Жикра в куртке или ты соврал? Или куртка в другом месте? Или что?! – Он хватает меня за плечи и трясет так, что зубы лязгают. Потом отпускает, заносит над головой тесак.
– Ото… может, успокоитесь? – подает голос Ото. – Это ведь всего лишь одна жикра…
– Я с каждой жикры имею тыщ по семьдесят! – орет Ростик. – Или, может, девяносто! Говори, мальчик, где жикра?!
Тесак начинает опускаться на мою голову, но я уже вцепился обеими руками в поднос и вонзаю его ребром Ростику между ног. Ростик воет, промахивается и выпускает тесак. Я хватаю его, но тут на меня с разбегу наскакивает Хуцик, мы падаем, распахнув дверь, вваливаемся в камеру. И только теперь я понимаю, что дверь эта оббита человеческой кожей.

Шторм внутри, мозговой ураган.
Кто Он, я не знаю и не могу назвать Его, и описать Его тоже не могу, потому что тогда придется влить Его суть в форму слов, но Его суть не может быть ограничена никакой формой, суть Его сути – отсутствие всякой формы.
Мозговой ураган вокруг Него. Он плывет над полом из человеческой кожи, над квадратами кожи, натянутыми на штанги ребер, Он плывет между стен из мяса, которое еще не начало гнить, но скоро начнет, и тогда его надо будет заменять новым мясом, Он плывет под потолком, подвесным потолком из черепов и грудин, и Он плывет бесконечно и вечно в потоке мозгового ветра, но остается на месте, потому что преграду мертвой плоти не могу преодолеть даже – Я – помню черноту за границами световой сферы Вселенной, когда бросался в Него, – раз, второй, третий, десятый, сотый, навстречу безмолвию Веселого леса, Старой башне и пустырю вокруг – это повторялось вечно, закольцованное, ведь теперь не умереть, ведь она пожалела меня, сказала: не умирай, живи бесконечно и вечно, завязала на моей шее петлю жизни, и потому бросался в Него, в том месте, где была закручена лента, где одна плоскость становилась другой, в Мое новое путешествие, новый трип, в мерное движение на фотонных волнах – в солнце, мрак, дали космоса, помню Я, как пропускал сквозь себя течение вселенских эпох, рукава галактик, пылинки звезд, которые создал Я сам, которые были одним из моих бесчисленных трипов, по одному из которых плыл – Я – потянулся к тесаку, а Ото наступил мне на руку, и тогда я понял, как закончится все это, вспомнил то, что видел краем глаз: как безногая на тележке просунула руку в приоткрытую дверь и тихо, чтоб не услышал Ростик, потянула прислоненный к стене дробовик.
И теперь она выстрелит, обрубком торчащей из культи кости сдвинув крючок. Отдача толкнет тележку назад, та ударится в дверь, распахнет ее и перевернется, не позволяя закрыться. Заряд дроби зацепит всех троих: и Ростика, и Хуцика, и Ото, которые в тот момент покажутся мне ничтожными отцом, сыном и святым духом этого трипа, теми, у кого было столь много, кто мог сделать столь многое, но использовал свое могущество столь жалко.
Больше всего достанется Ото. Его отбросит назад, и алхимик попадет в око урагана, бушующего вокруг Того, Кого не могу описать, Кто бесконечно плывет на гребне создаваемого Им же мозгового шторма.
И не станет Ото.
Хуцик с развороченным дробью плечом сделает неверный шаг, я поднимусь с пола, тесаком распорю ему живот от паха до груди – и не станет Хуцика. Не глядя на выпадающие из него дерьмо и кишки, мимо распахнутой двери шагну к Ростику. Ростик закричит: «Нет! Эта жикра исчезнет, если ты освободишь Его!», но я не стану слушать. Скорее чувствуя, чем видя, что урагана, который создает вокруг себя Он, уже нет в центре камеры, что, подчиняясь изменившемуся течению, Он начинает медленно дрейфовать, смещаться к распахнутой двери, я отрублю голову Ростика. Голова упадет, покатится и остановится в том месте, над которым раньше был Он, а теперь уже нет никого.
И не станет Ростика.
Опустившись на колени, я посмотрю вокруг и не увижу Бога. Больше всего в тот миг мне будет хотеться уйти следом – но мне не дано увидеть то, что еще предстоит увидеть Ему, я не уйду за Ним и останусь вечным узником в камере моей плоти. Я не брошусь в него опять, и разорву жизнь там, где ее сшила дева. А Он уплывет. Он скроется. Он исчезнет. Его уже нет, слабый порыв мозгового ветра коснется моего лба и стихнет. Теперь в камере моей плоти будет царить мертвый штиль, и это уже навсегда. Я лягу лицом вниз, чтобы не видеть того, что вокруг. Я закрою глаза, чтобы стало темно. И может быть, после этого всё наконец закончится.